Глава 26н

С финансовой точки зрения двое ребятишек – это на два больше, чемнужно для

студентов колледжа, работающих в прачечной и на второй смене в пончиковой.

Единственной отдушиной были любезности от журналов «Щеголь», «Холостяк»,

«Адам»и«Бахвал»– которыемойдядяОренназывал«Книжкиститьками».В1972году

они показывали уже не только груди, и беллетристика в них сходила на нет, но мне

повезло поймать последнюю волну. Писал я после работы; мы жили на Гроув-стрит, что

было близко от прачечной «Нью-Франклин». А иногда я писал и во время обеденного

перерыва. Понимаю, что это звучит невыносимой пошлятиной в стиле биографии Эйба

Линкольна,но нетакужэто было трудно – яприэтомразвлекался..Моирассказы,даже

самые мрачные – это было кратковременное бегство от хозяина, мистера Брукса, и

Гарри-уборщика.

У Гарри вместо рук были крючья – работа бельевого катка во время Второй мировой

(Гарри вытирал пыль с балок над машиной и свалился). В душе шутник, Гарри иногда

прокрадывался в туалет и подставлял один крюк под холодную воду, а другой под

горячую. Потомон подкрадывался к тебе сзади, когда ты грузил белье в машину, и

касался шеи одновременно обоими крючьями. Мы с Рокки немало времени провели,

строя предположения, какимименно образомон выполняет некоторые действия в

туалете. «Ладно, – сказал однажды Рокки, когда мы завтракали у него в машине. – Зато

ему хотя бы руки мыть не надо».

Бывали времена – особенно летом, когда приходилось глотать солевые пилюли, –

когда мне становилось ясно, что я просто повторяю жизнь своей матери. Обычно эта

мысль казалась забавной. Но если я уставал или приходили дополнительные счета, а

денег, чтобы их оплатить, не было, она казалась ужасной. Тогда я думал: «Нет, не так

должна быть устроена наша жизнь». И тут же приходила другая мысль: «Точно так же

думает полмира».

Рассказы, которые мне удалось продать в мужские журналы между августосемидесятого,

когда мне дали чек на двести долларов за «Ночную смену», и зимой

семьдесят третьего – семьдесят четвертого, были тоненькимскользкимбарьеромеждунамииконторойпо

выдачепособия.(Моямать,стойкийреспубликанецвсюсвою

жизнь, передала мне свой глубочайший ужас перед «сидениемна шее округа»;

некоторая доля того же ужаса была и у Табби).

Самое четкое воспоминание об этих днях у меня – как однажды мы возвращаемся

воскреснымвечеромк себе на Гроув-стрит после выходных, проведенных у мамы в

-27G

Дерхеме. Это было время, когда стали проявляться симптомы рака, который в конце

концов ее и убил. У меня осталась от того времени картина – мама, усталая, но

радостная, сидит в кресле у дверей и держит на коленях Джо, а крепышка Наоми стоит

рядом. Хотя в тот день Наоми не была такой уж крепышкой – она подцепила инфекцию

уха и горела в лихорадке.

Переходот машиныкнашейквартиревто воскресеньебылточкойглубокого спада.Я

нес Наоми и сумку с детскимкомплектомдля выживания (бутылки, лосьоны, пеленки,

спальные шмотки,распашонки,носочки),а Табби несла Джо.За собой она тащила сумку

с грязными пеленками. Мы знали, что Наоми нужно розовое, как мы называли

амоксициллин.Розовоебыло дорого,амысиделинамели.То есть без гроша.

Как-то мне удалось открыть дверь внизу, не уронив дочь, и теперь я внес ее внутрь

(она так горела, что моя грудь ощущала жар, как от вытащенного из печки угля), и тут я

заметил торчащий из почтового ящика конверт – редкая субботняя почта. Молодые

семьи мало получают писем; будто об их существовании только электрические да

газовые компании помнят. Я вытащил конверт, молясь про себя, чтобы это не оказался

очередной счет. Это и не было счетом. Мои друзья в издательской корпорации

«Дьюджент», поставщики «Холостяка» и многих других изданий для взрослых, прислали

мне чек за «Иногда они возвращаются» – длинный рассказ, который я уже и не думал

кому-нибудь продать. Чек был на пятьсот долларов – сумма больше любой, что мне

приходились получать. Вдруг оказалось, что намдоступен не только визит к врачу и

розовое,но ещеиотличныйвоскресныйобед.Икажетсямне,что когдадетиуснули,мы

с Табби предались нежности.

Мне думается, что мы были очень счастливы в эти дни, но и сильно перепуганы – этого

не отнять. Мы и сами были еще дети, как говорит старая пословица, и нежность

помогала не пускать к сердцу черноту. Мы заботились друг о друге и о детях как могли.

Табби работала в «Данкин Донутс» и вызывала копов, когда зашедшая за кофе пьянь

наглела. Я стирал простыни из мотеля и продолжал писать одночастевые фильмы

ужасов.