Раздел IV.

Уголовный суд в римской республике

Дела о злоупотреблениях и вымогательствах в провинциях

Со II в. до н.э. сенату не раз приходилось принимать решения по жалобам провинциалов на злоупотребления и притеснения со стороны римских должностных лиц. Первым известным примером настоящего судебного разбирательства, инициированного сенатом по просьбе делегации испанских племен, был суд над наместниками провинций Ближняя и Дальняя Испания, который состоялся между 171 и 169 гг. до н.э. Дело слушалось перед коллегией присяжных судей (т.н. рекуператоров, лат. «возвращающих утраченное»), которые разбирали имущественные споры между римлянами и чужеземцами, в том числе связанные со взятками и вымогательствами. Судьи выбирались и назначались для рассмотрения конкретного дела. Защита провинциалов представлялись в суде патронами из числа римских граждан.

Тит Ливий. История Рима от основания города.

XLIII. 2. (1) Затем перед сенатом предстали послы нескольких племен из обеих Испаний¹; (2) сетуя на алчность и высокомерие римских должностных лиц, они на коленях молили сенат не позволять грабить и мучить союзников злее, чем врагов. (3) Жаловались они и на другие бесчинства, но денежные вымогательства бы­ли очевидны. Поэтому Луцию Канулею, претору, получившему по жребию Испанию, поручено было озаботиться тем, чтобы для каждого, от кого испанцы требовали возвращения денег, было назначено по пять судей из сенаторского сословия и чтобы испанцам была предоставлена возможность самим выбрать заступников. (4) Призвав послов в курию, им огласили постановление сената и велели назвать заступников. (5) Они назвали четверых: Марка Порция Катона, Публия Корнелия Сципиона, сына Гнея, Луция Эмилия Павла, сына Луция², и Гая Сульпиция Галла. (6) Сначала судьи занялись делом Марка Титиния, бывшего претором в Ближней Испании в консульство Авла Манлия и Марка Юния³. Дважды дело откладывалось, на третий раз ответчик был оправдан. Тем временем между послами двух провинций возникли разногласия: (7) народы Ближней Испании выбрали заступниками Марка Катона и Сципиона, а Дальней – Луция Павла и Галла Сульпиция. (8) Жителями Ближней Испании был привлечен к суду Публий Фурий Фил¹, а Дальней – Марк Матиен²: (9) один был претором три года назад в консульство Спурия Постумия и Квинта Муция [174 г. до н.э.], а другой – два года назад, в консульство Луция Постумия и Марка Попилия [173 г. до н.э.]. (10) Оба были обвинены в тягчайших преступлениях, но получили отсрочку; а когда наступил срок нового слушания, то избежали осуждения тем, что удалились в изгнание: Фурий в Пренесту, Матиен – в Тибур³. (11) Ходили слухи, что сами заступники и препятствуют осуждению столь знатных и влиятельных людей. Таковое подозрение усугубил своим поведением претор Канулей, который бросил порученное ему дело, занялся набором войска, а затем внезапно отбыл в провинцию, опасаясь, как бы испанцы еще кого-нибудь не потребовали к ответу. (12) Итак, предав прошлое молчаливому забвению, на будущее сенат постановил удовлетворить требования испанцев: чтобы римские должностные лица не распоряжались ценами на хлеб и не принуждали жителей продавать урочную двадцатую часть урожая за сколько вздумается и чтобы в их города не назначались заведующие сбором налогов⁴.

Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. III. С. 470-471.

Дело Сервия Сульпиция Гальбы⁵.

Тит Ливий. Периоха кн. 49 [149 г до н.э.]: Народный трибун Луций Скрибоний внес предложение, чтобы лузитаны, сдавшиеся римскому народу, были отведены Сервием Гальбой в Галлию и там отпущены на свободу. Против этого резко выступил Марк Катон… За Гальбу заступился Квинт Фульвий Нобилиор, которого Катон тоже не пощадил в сенате; а сам Гальба, видя себя осужденным, вывел с собою двух несовершеннолетних сыновей и сына Сульпиция Галла, которому он был опекуном, и произнес в свою защиту такую жалостную речь, что предложение было отвергнуто⁶.

Цицерон⁷. Брут. 23. (89) <…> В бытность свою претором Гальба приказал (вероломно, как полагали) перебить лузитанов, а в ответ на это трибун Луций Либон, возбуждая народ, выступил с законопроектом, направленным против Гальбы; сам Марк Катон, глубокий старик, как я уже говорил, произнес тогда против Гальбы, опираясь на этот законопроект, длинную речь… (90) Гальба ничего не возражал на обвинения, только умолял римский народ о снисхождении и со слезами на глазах поручал его заботам своих детей, а также сына Гая Галла; присутствие этого сироты и его слезы вызвали необыкновенное сочувствие, так как была еще свежа память о его знаменитом отце. И этим Гальба, по словам Катона, прямо-таки спасся из огня, вызвав у народа сострадание к детям.

Марк Туллий Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве / Под ред. М.Л. Гаспарова. М., 1972. Перевод И.П. Стрельниковой.

Суд над Децимом Юнием Силаном.

Тит Ливий. Периоха кн. 54 [141-139 гг. до н.э.]: От македонян приходят послы с жалобою на претора Децима Юния Силана, который-де обирает с них деньги и грабит провинцию; когда сенат постановляет расследовать эти жалобы, то отец Силана, Тит Манлий Торкват, добивается, чтобы расследование было поручено ему; расследовав дома дело, он осуждает сына, отрекается от него, и когда тот кончает жизнь, удавившись, то даже не выходит на его похороны, а сидит дома, по обычаю давая советы тем, кто в них нуждается¹.

Валерий Максим². Достопамятные дела и изречения. V.8,3: В таком же положении Тит Манлий Торкват, человек редкостного достоинства, снискавший многие похвалы, опытный в гражданском праве и священнодействии понтифика, даже и не подумал о необходимости собирать совет родственников и друзей. Когда послы Македонии прибыли с жалобой на его сына, Деция Силана, который был тогда правителем этой провинции, он попросил отцов-сенаторов не принимать решение по этому делу, пока он сам не разберет тяжбу между македонянами и сыном. Затем он начал расследование при полном одобрении как со стороны этого почтенного сословия, так и со стороны жалобщиков. Сидя дома, он в течение двух суток выслушивал обе стороны, а на третьи сутки, после того как были представлены убедительнейшие свидетельства, вынес следующее заключение. «Я теперь убежден в том, что сын Силан брал взятки от наших союзников, а потому считаю его недостойным республики и моего дома и приказываю ему немедленно удалиться с моих глаз». <…> Отец же совсем не принимал участия в подготовке к похоронам юноши, а в самый день погребения все свое внимание уделял тем, кто приходил к нему за советом.

Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения. СПб, 2007. С. 245-246. Перевод С.Ю. Трохачева.

Постоянные судейские коллегии по уголовным делам

В конце VI в. до н.э. римские граждане получили право обжаловать приговор магистрата по уголовным делам перед народом в комициях. Увеличение численности гражданского населения и разрастание государства привели к тому, что такие многолюдные народные судилища стали медлительными и слабо эффективными. В исключительных случаях расследование уголовных дел поручалось квезитору (quaesitor), следователю, который назначался народом или сенатом. Для ускорение процесса судопроизводства были созданы постоянные суды (quaestio­nes perpetuae). Начало их деятельности относится к 149 г. до н.э., когда была учреждена судебная коллегия по делам о вымогательствах. Ко времени Цицерона действовало восемь постоянных судов по таким преступлениям, как отравление (de veneficiis), разбой с убийством (de sica­riis), похищение казенного имущества (de peculatu), лжесвидетельство (de falso); насилие (de vi); подкуп избирателей (de ambitu); оскорбление величия римского народа (de maiestate). Судебный процесс носил состязательный характер, а исход дела решало голосование присяжных судей под председательством претора или специального судьи (iudex quaestionis).

Цицерон. Брут или О знаменитых ораторах.

27. (105) Карбон¹ прожил долгую жизнь и успел показать себя во многих гражданских и уголовных делах. <…> Карбон был также на редкость трудолюбив и прилежен и имел обыкновение уделять много внимания упражнениям и разборам. (106) Он считался лучшим адвокатом своего времени; а как раз в то время, когда он царил на форуме, число судебных разбирательств стало возрастать. Во-первых, это объясняется тем, что во времена его юности был учрежден постоянный уголовный суд, которого до этих пор не существовало, – разбирал он дела о лихоимстве, а произошло это в консульство Цензорина и Манилия [149 г. до н.э.] по предложению народного трибуна Луция Пизона², который и сам вел дела в суде <…>; а во-вторых, это объясняется тем, что и в народном собрании при Карбоне судебные дела потребовали большего участия адвокатов после того как, по предложению Луция Кассия¹, в консульство Лепида и Манцина [137 г. до н.э.] здесь было введено тайное голосование.

Марк Туллий Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве.

Цицерон. Речь в защиту Публия Сестия.

(103) Но все же этот путь и этот способ вести государственные дела² уже давно был сопряжен со значительными опасностями, когда стремления толпы и выгоды народа во многом шли вразрез с интересами государства. Луций Кассий предложил закон о голосовании подачей табличек³. Народ думал, что дело идет о его свободе. Иного мнения были первые люди в государстве, которые радели о благе оптиматов и страшились безрассудства толпы и произвола при подаче табличек.

Марк Туллий Цицерон. Речи в двух томах / Отв. ред. М.Е. Грабарь-Пассек. М., 1962. Т. II. С. 138. Перевод В. О. Горенштейна.

Цицерон. О законах.

Кн. III. Гл. 16. (35) Ведь существуют четыре закона о голосовании подачей табличек. Первый из них касался предоставления магистратур. Это Габиниев закон, внесенный человеком малоизвестным и подлым⁴. Двумя годами позже был издан Кассиев закон о судебных приговорах народа, предложенный Луцием Кассием, человеком знатным, но – с позволения его ветви рода! – отвернувшимся от честных людей и, в расчете на благоволение народа, собиравшим всяческие пересуды. Третий – закон Карбона о принятии или не принятии законов, закон мятежного и бесчестного гражданина; ведь даже его возвращение на сторону честных людей не смогло оправдать его в их глазах⁵. (36) Открытое голосование, по-види­мому, было оставлено для одного случая – для дел о государственной измене, и это исключение сделал сам Кассий. Но Гай Целий также и в этом суде ввел подачу табличек и потом всю жизнь сокрушался из-за того, что он, желая уничтожить Гая Попиллия, причинил вред государству⁶.

Цицерон. Диалоги: О государстве. О законах / Отв. ред. С.Л. Утченко. М., 1966. С. 144-145. Перевод В. О. Горенштейна.

Цицерон. Речь в защиту Авла Клуенция Габита. [В суде, 66 г.].

(XVIII) Началось слушание дела; был вызван Скамандр¹ в качестве обвиняемого. Обвинял Публий Каннуций, чрезвычайно одаренный человек и опытный оратор. Но его обвинение против Скамандра содержало лишь три слова: «Был захвачен яд». Все копья всей своей обвинительной речи он метал в Оппианика; он раскрыл причину покушения; упомянул о близком знакомстве Оппианика с Фабрициями, описал его образ жизни, его преступность; словом, всю свою обвинительную речь, произнесенную живо и убедительно, он закончил доказательством явного для всех захвата яда. (51) И вот, чтобы ответить ему, встал я…

(XX, 54) Итак, во время того суда, когда я, казалось, защищал Скамандра, он был обвиняемым только по имени, но в действительности и по существу всего обвинения им был Оппианик, которому и грозила опасность. Он и сам этого не скрывал, да ему и не удалось бы скрыть: он постоянно присутствовал в заседании суда, был заступником, боролся, прилагая всяческие старания и пуская в ход все свое влияние. Под конец он – и это было хуже всего для того дела – сидел на этом самом месте, словно сам был обвиняемым. Взоры всех судей были направлены не на Скамандра, а на Оппианика; его страх, его волнение, выражение тревожного ожидания на его лице, частые перемены цвета его лица делали явным и очевидным все то, что ранее можно было только подозревать. (XX, 55) Когда судьям надо было приступить к совещанию, то Гай Юний, председатель суда, в соответствии с действовавшим тогда Корнелиевым законом², спросил подсудимого, какого голосования он хочет: тайного или открытого? По совету Оппианика <…> подсудимый пожелал тайного голосования. Суд приступил к совещанию. Всеми поданными голосами, за исключением одного <…> Скамандр был осужден при первом слушании дела³. Кто тогда не считал, что осуждением Скамандра приговор вынесен Оппианику? Что было признано этим осуждением, как не то, что яд был добыт для отравления Габита? Наконец, было ли высказано против Скамандра – или, вернее, могло ли быть высказано – хотя бы малейшее подозрение в том, что он, по собственному побуждению, решил умертвить Габита?

(56) И вот тогда, после этого приговора, когда Оппианик – по существу и всеобщим мнением, но еще не законом и не объявлением приговора – уже был осужден, Габит все же не сразу привлек Оппианика к суду. Он хотел узнать, относятся ли судьи так строго только к тем людям, в чьих руках, как они установили, оказался яд, или же считают достойными кары также, и тех, кто задумал такое преступление и знал о нем. Поэтому он тотчас же привлек к суду Гая Фабриция, которого он, ввиду его близкого знакомства с Оппиаником, считал сообщником в этом преступлении, и ввиду тесной связи между этими двумя делами добил­ся разбирательства в первую очередь. <…> Фабриций обратился к братьям Цепасиям, людям расторопным, жадно хватавшимся за любую представившуюся им возможность произнести речь и считавших это за честь и выгоду для себя. <…> (58) Итак, обвиняемого вызывают в суд, слушается дело, коротко, словно приговор уже вынесен, обвиняет Каннуций; начинает отвечать, сделав очень длинное вступление и начав издалека, старший Цепасий; вначале речь его слушают внимательно; приободрился Оппианик, который уже пал духом и был в отчаянии; стал радоваться и сам Фабриций; он не понимал, что судьи поражены не красноречием его защитника, а его бесстыдной речью. <…> И вот, когда он считал, что говорит чрезвычайно тонко, пользуясь самыми убедительными выражениями, взятыми им из тайников своего искусства. («Бросьте взгляд, судьи, на участь человека, на превратность счастья, на старость Гая Фабриция!»), и когда он, желая придать своей речи красоту, несколько раз повторил это «Бросьте взгляд!», он сам бросил взгляд – но Гай Фабриций уже успел встать со скамьи подсудимых и ушел, понурив голову. (59) Тут судьи рассмеялись, а рассерженный защитник стал жаловаться, что ему испортили всю защиту, не дав досказать речь до конца от того места: «Бросьте взгляд, судьи!». Еще немного – и он бросился бы преследовать Фабриция, чтобы схватить его за горло и привести к его скамье, дабы иметь возможность закончить свою речь. Таким образом, Фабриций был осужден, во-первых, своим собственным приговором, что самое главное, во-вторых, силой закона и голосами судей.

Марк Туллий Цицерон. Речи в двух томах. Т. I. С. 201-203. Перевод В. О. Горенштейна.

Процесс над Гаем Верресом

Суд над Гаем Верресом, пропретором Сицилии в 73-71 гг. до н.э., является одним из самых известных и хорошо задокументированных процессов по делам о вымогательствах в римской провинции. В вину бывшему наместнику ставились вопиющие нарушения закона – хищения, взяточничество, неправый суд, превышение власти, оскорбление религии, в том числе присво­ение произведений искусства, принадлежащих храмам и частным лицам. Обвинителем по делу Верреса выступил Цицерон, посвятивший процессу несколько обвинительных речей, которые содержат ценные сведения об уголовном судопроизводстве в период поздней республики.

Цицерон. Речь против Гая Верреса. [В суде, первая сессия, 5 августа 70 г.]

(I,1) <…> Уже установилось гибельное для государства, а для вас опасное мнение, которое не только в Риме, но и среди чужеземных народов передается из уст в уста, – будто при нынешних судах ни один человек, располагающий деньгами, как бы виновен он ни был, осужден быть не может. (2) И вот, в годину испытаний для вашего сословия и для ваших судов¹, когда подготовлены люди, которые речами на сходках и внесением законов будут стараться разжечь эту ненависть к сенату, перед судом предстал Гай Веррес, человек, за свой образ жизни и поступки общественным мнением уже осужденный, но ввиду своего богатства, по его собственным расчетам и утверждениям, оправданный. <…> Это – расхититель казны, угнетатель Азии и Памфилии, грабитель под видом городского претора, бич и губитель провинции Сицилии…

(II) Лично о себе я признаюсь, судьи: хотя Гай Веррес как на суше, так и на море строил мне много козней, из которых одних я избежал благодаря своей бдительности, а другие отразил благодаря стараниям и преданности своих друзей, все же мне, по моему мнению, никогда не грозила такая большая опасность и никогда не испытывал я такого страха, как теперь, во время самого слушания этого дела. (4) И меня волнует не столько напряженное внимание, с каким ждут моей обвинительной речи, и такое огромное стечение народа², – хотя и это очень и очень смущает меня – сколько те предательские козни, которые Гай Веррес одновременно строит мне, вам, претору Манию Глабриону, римскому народу, союзникам, чужеземным народам и, наконец, сенаторскому сословию и званию. <…> В течение пятидесяти дней я исколесил всю Сицилию, собирая записи об обидах, причиненных как населению в целом, так и отдельным лицам…

(III,7) Теперь этот наглейший и безрассуднейший человек понимает, что я явил­ся в суд настолько подготовленным и знакомым с делом, что не только вы одни услышите мой рассказ о его хищениях и гнусных поступках, но их воочию увидят все. Он видит, что свидетелями его дерзости являются многие сенаторы; видит многих римских всадников и многих граждан и союзников, которым он нанес тяжкие обиды; видит также, что многие дружественные нам городские общины прислали множество столь уважаемых представителей, облеченных полномочиями от населения <…> (10) Я понимаю одно (и римский народ тоже высказал свое мнение во время отвода судей³): всю свою надежду на спасение Веррес возлагал на деньги, и если это средство защиты будет у него отнято, ему уже не поможет ничто. <…> Самые многочисленные и самые важные доказательства и следы всех своих пороков он оставил в провинции Сицилии, которую он в течение трех лет так истерзал и разорил, что ее совершенно невозможно восстановить в ее прежнем состоянии, и она лишь через много лет и с помощью неподкупных преторов, в конце концов, видимо, сможет хоть сколько-нибудь возродиться. (13) В бытность Верреса претором, для сицилийцев не существовало ни их собственных законов, ни постановлений нашего сената, ни общечеловеческих прав…

(V) В течение трех лет ни одно судебное дело не решалось иначе, как по мановению его бровей; не было ни одного имущества, унаследованного от отца или деда, которое не было бы отчуждено судебным приговором по повелению Верреса. Огромные деньги были взысканы с земледельцев на основании введенных им новых, преступных правил; наши преданнейшие союзники были отнесены к числу врагов, римские граждане были подвергнуты пыткам и казням, словно это были рабы; преступнейшие люди были за деньги освобождены от судебной ответственности, а весьма уважаемые и бескорыстнейшие, будучи обвинены заочно, без слушания дела были осуждены и изгнаны; прекрасно укрепленные гавани и огромные, надежно защищенные города были открыты пиратам и разбойникам; сицилийские матросы и солдаты, наши друзья и союзники, были обречены на голодную смерть; прекрасный, крайне нужный нам флот, к великому позору для римского народа, был потерян нами и уничтожен…

(VI) <…> Как только он возвратился из провинции, он подкупил наличный состав суда за большие деньги. Эта сделка оставалась в силе вплоть до самого отвода судей; так как во время жеребьевки судьба благоприятствовала римскому народу и расчеты Верреса рухнули, а при отводе судей моя бдительность восторжествовала над наглостью его сторонников, то после отвода судей вся сделка была объявлена недействительной. (17) Итак, все обстояло прекрасно. Тетрадки с именами вашими и членов этого совета судей были у всех в руках; ни пометки, ни особого цвета¹, ни злоупотреблений – ничем нельзя было опорочить это голосование. <…> Но вот, после комиций по выбору консулов, он внезапно в течение нескольких последних дней снова возвращается к своим прежним замыслам, определив на расходы еще более крупную сумму...

(IX, 24) <…> Тем временем начались выборы в комициях, в которых Веррес, как и в других комициях этого года, считал себя полным хозяином. Этот великий муж, вместе со своим любезным и податливым сынком, стал бегать от трибы к трибе, созывать всех приятелей своего отца, то есть раздатчиков денег², и постоянно встречаться с ними. Когда это было замечено и правильно понято, римский народ приложил все свои усилия к тому, чтобы человек, чьи богатства не смогли отвратить меня от верности долгу, при помощи денег не лишил меня возможности быть избранным на почетную должность [эдила]. (26) Освободившись от большой заботы, связанной с соисканием, я, уже не отвлекаемый ничем, вполне спокойно направил все свои усилия и помыслы на ведение дела в суде. Я обнаружил, судьи, что мои противники составили себе следующий план действий: вся­ческими способами добиваться, чтобы дело слушалось под председательством претора Марка Метелла. Это представляло вот какие преимущества: во-первых, Марк Метелл, конечно, окажется вернейшим другом; во-вторых, Гортенсий будет консулом и не только он, но и Квинт Метелл, а он тоже в большой дружбе с Верресом¹. <…> Приглашает сицилийцев к себе другой избранный консул [Квинт Метелл]; кое-кто из них приходит, так как Луций Метелл – претор в Сицилии. Квинт Метелл говорит им следующее: сам он – консул, один брат его управляет провинцией Сицилией, другой будет председательствовать в суде по делам о вымогательстве; все предусмотрено, чтобы Верресу ничто не могло повредить.

(X, 28) Скажи на милость, [Квинт] Метелл, что же это такое, как не издевательство над значением суда? Свидетелей, особенно и в первую очередь сицилийцев, робких и угнетенных людей, запугивать не только своим личным влиянием, но и своей консульской должностью и властью двоих преторов! <…> Что касается его [претора Марка Метелла], то я, если бы не доверял его честности, не оставил бы его в составе суда. (32) Но при нынешних обстоятельствах я, пожалуй, предпочел бы, чтобы он при разборе этого дела был одним из судей, а не претором и распоряжался только своей собственной табличкой, принеся присягу, а не табличками других людей, не принеся её².

(XIV) <…> Гай Веррес не раз говорил в Сицилии в присутствии многих людей, что за ним стоит влиятельный человек, полагаясь на которого, он может грабить провинцию, а деньги он собирает не для одного себя; что он следующим образом распределил доходы своей трехлетней претуры в Сицилии: он будет очень доволен, если доходы первого года ему удастся обратить в свою пользу; доходы второго года он передаст своим покровителям и защитникам; доходы третьего года, самого выгодного и сулящего наибольшие барыши, он полностью сохранит для судей. (41) Ввиду этого мне приходит на ум сказать то, о чем я недавно говорил в присутствии Мания Глабриона при отводе судей и из-за чего, как я понял, римский народ сильно встревожился: по моему мнению, чужеземные народы, пожалуй, пришлют послов к римскому народу просить его об отмене закона о вымогательстве и суда по этим делам; ибо если такого суда не будет, то каждый наместник будет брать себе лишь столько, сколько, по его мнению, будет достаточно для него самого и для его детей; но теперь, при наличии таких судов, каждый забирает столько, чтобы хватило ему самому, его покровителям, его заступникам, претору и судьям; этому, разумеется, и конца нет; по словам чужеземных народов, они еще могут удовлетворить алчность самого алчного человека, но оплатить победу тяжко виновного они не в состоянии…

(XVIII, 53) Я твердо решил не допускать, чтобы во время разбора этого дела сменились претор и совет судей. Я не потерплю, чтобы дело затянули до той поры, когда сицилийцев, которых до сего времени все еще не вызывали в суд рабы избранных консулов, – их, вопреки обычаю, приглашали прийти всех сразу – могли бы вызвать ликторы консулов, уже приступивших к своим должностным обязанностям. Я не допущу, чтобы эти несчастные люди, в прошлом союзники и друзья римского народа, а ныне его рабы и просители, в силу консульского империя не только потеряли свои права, но даже были лишены возможности оплакивать потерю своих прав. <…> (55) Приступая сразу к допросу свидетелей, я не ввожу никакого новшества; так и до меня поступали люди, ныне первые среди наших сограждан. Нововведение с моей стороны вы, судьи, можете усмотреть в порядке допроса свидетелей, который мне позволит предъявить обвинение в целом; как только я подкреплю статьи обвинения вопросами, доказательствами и объяснениями, я стану допрашивать свидетелей по каждой статье обвинения, так что вся разница между общепринятым и этим новым способом обвинения будет состоять только в том, что при первом свидетелей представляют после того, как уже сказано все, я же буду представлять свидетелей по каждой отдельной статье обвинения – с тем, чтобы мои противники имели такую же возможность допрашивать свидетелей, приводить свои доводы и выступать с речами.

Марк Туллий Цицерон. Речи в двух томах. Т. I. С. 44-58. Перевод В. О. Горенштейна.