Богатая Л.Н. На пути к многомерному мышлению, Печатный дом, 2010. – 372 с

371

определением». В рассуждениях Боэция содержится различение между эквивокацией и эквивокальностью: «эквивокальными являются вещи, эквивокация же – слово». Эквивокация обнаруживается в результате определенной когнитивной деятельности, когда оперирующий словом субъект может одновременно зафиксировать и мысленно удерживать два смысла. Следовательно, эквивокацию

можно рассматривать не только как способ закрепления за одним именем двух смыслов, но и как именование мыслительной процедуры

обнаружения и одновременной фиксации двух различных смыслов,

соответствующих одному слову.

Представления об эквивокации оказались востребованы в ходе развития теологии, в рамках которой средствами естественного языка осуществлялись рассуждения о божественном. При этом двусмысленность возникала в результате пересечения двух бытийных планов: профанного и священного.

К представлениям об эквивокации обращались средневековые философы – Пьер Абеляра, Гильберт Порретанский.

Причину эквивокации Пьер Абеляр понимал в двойственном существовании любой вещи – для Бога и для человека. А потому проблема, которую Абеляр пытался разрешить, заключалась в том,

чтобы найти способ переключения смыслов вещи [5, с. 40].

Теологические рассуждения Гильберта также были призваны связать божественное и человеческое в одном суждении. Именно в связи с этим и оказалась востребованной идея эквивокации.

И Пьер Абеляр, и Гильберт Порретанский обратили внимание на то,

что введение эквивокации оборачивается возникновением некоторой парадоксальности высказывания. У двуосмысленного по природе не может быть единого определения, оно изначально парадоксально.

Таким образом, эквивокация оказалась сопряженной парадоксу.

В средневековой философской мысли представления об эквивокальности также соотносились с представлениями о целом.

Гильбертом было даже сформулировано утверждение о том, что

«эквивокальным является любое целое, тогда как моновокальным – часть» [5, с. 36].

Как уже было отмечено, причина, по которой представления об

эквивокации были столь активно поддержаны Абеляром и

372

Гильбертом, во многом определялась необходимостью теологического толкования библейских текстов. В ходе соответствующего толкования одно и то же слово оказывалось, с одной стороны, причастным Божественному откровению, сохраненному в библейских текстах, с

другой – языку обыденному.

Современная культурная ситуация в некотором смысле схожа со средневековой. Но только в современном языке сталкиваются не

обыденное и священное, проявленные в языке, а, к примеру, наука и философия, философия и обыденность. Имеют место ситуации, когда слова естественного и научного языков звучат одинаково, однако несут различные смысловые нагрузки. Аналогичная ситуация имеет место и при соотнесении научного языка и языка философии. Именно поэтому представления об эквивокации оказываются столь актуальны и в современной культуре.

Если эквивокацией осуществляется закрепление двух смыслов в одном слове, то можно поставить вопрос о том, почему одно слово обладает разными смыслами? Очевидно, что поиски ответов на этот вопрос могут проводиться в различных направлениях, одно из которых связано с осмыслением процессов языковой дифференциации.

Постановка многих проблем языкознания уходит своими корнями в глубокую древность. Как известно, в истоках языкознания лежат три научных традиции: древнеиндийская, классическая и арабская, каждая из которых внесла соответствующий вклад в развитие науки о языке.

Наиболее древней научной традицией исследования языка является древнеиндийская, возникновение которой было обусловлено причинами практического порядка. В ходе исторического развития язык Вед, древних религиозных гимнов, стал существенно отличаться от форм разговорного языка древней Индии – пракритов.

Обнаружилась необходимость, с одной стороны, сохранить точность произношения священных гимнов и обеспечить их понимание, а с другой стороны, уберечь язык от влияния пракритов и осуществить нормализацию санскрита как литературного языка. Результатом этих процессов стало формирование высокоразвитой науки о языке.

Причины, стимулирующие возникновение языкознания в Индии, не являются специфическими именно для этой культуры. Сходные

373

процессы стимулировали бурное развитие арабского языкознания в эпоху халифата (VII– XII вв.). В этот период возникли очевидные различия между языком религии и разговорным языком, которые с течением времени стали проступать все отчетливей. Кроме того,

значительную роль в отмеченных процессах играла необходимость сделать доступной для мусульман инородного происхождения Коран

– священную книгу ислама. Весьма важной была и необходимость защитить классический язык от неблагоприятных влияний со стороны многочисленных арабских диалектов.

И в Индии, и в арабском мире язык религиозных текстов оказался недоступным для большей части населения, которое в основной своей массе не способно было его понять. Таким образом, первые научные опыты языкознания были призваны отреагировать на возникшую ситуацию своеобразной языковой раздвоенности.

Многие слова естественных языков существовали (и существуют) в

двух планах одновременно – в плане священных текстов и в плане бытовом. Каждый из планов порождает разные смысловые развертки.

В результате формируется ситуация, при которой одно и то же слово предстает двуосмысленным (эквивокальным).

Дальнейшая эволюция языка связана с выделением в рамках естественных языков – языков специальных: языка философии, языка науки, литературного языка... Функционирование некоторых слов в рамках указанных языков также приводило к появлению новых смысловых оттенков. Вновь проявлялся феномен эквивокативности,

только двухголосие становилось уже полиголосием.

Развитие специальных языков привело к формированию локальных смысловых пространств, в которых и сохранялись специфические смысловые оттенки. В качестве примера можно привести то же слово

пролиферация, которое имеет один смысл в медицинских и биологических текстах и совершенно иной смысл в контексте размышлений П. Фейерабенда о методе.

Представления о специальных языках и соответствующих им локальных смысловых пространствах интересно соотнести с размышлениями Ж. Делеза о промежуточных реальностях,

реальностях хаотидных или хаоидных. Применительно к этим реальностям Делез использует выражение «ментальный хаосмос» [3,

374

с. 265]. Немного измененное выражение – ментальный осмос можно применить для обозначения процессов своеобразного «выравнивания»

смыслов при сопряжении различных локальных смысловых пространств.

Как известно, слово «осмос» имеет греческое происхождение и обозначает «толчок», «давление». В результате осмоса происходит односторонняя диффузия растворителя через полупроницаемую мембрану, разграничивающую растворы различной концентрации.

Что же касается ментального осмоса, то он дает возможность осуществиться своеобразной «диффузии» смыслов, в результате которой имеет место выравнивание «смысловой концентрации» в

различных локальных смысловых пространствах.

Эквивокация сопутствует процессам «ментального осмоса»,

позволяя соединить в сознании оперирующего тем или иным термином субъекта различные смыслы, содействуя тем самым связыванию общекультурного смыслового пространства. Отсюда еще более понятной становится мысль Гильберта Порретанского о том,

что эквивокальность актуализирует представления о целом. Благодаря

эквивокальности осуществляется своеобразное восстановление смысловой целостности, нарушаемой в ходе языковой дифференциации.

Если попытаться переформулировать сказанное, то под

эквивокацией в более широком смысле можно понимать

мыслительную процедуру совмещения двух смыслов слова,

актуализирующих различные смысловые планы. Очень важным следствием эквивокации является возникновение потенциальной возможности обнаружения новых смыслов. Соответствующая возможность обнаруживается в результате соотнесения двух различных смыслов. Отмеченная возможность может оказаться и нереализованной, существующей лишь в потенции. Проявление или непроявление смысла нового зависит от гносеологического субъекта,

столкнувшегося с эквивокацией.

Рассмотрение эквивокации в качестве мыслительной процедуры,

позволяет обнаружить в ней, по крайней мере, две функции: первая –

обеспечение смысловой связности общекультурного пространства смысла, при условии сохранения относительной автономии развития

375

отдельных локальных смысловых пространств; вторая – возможность актуализации принципиально новых смыслов. Именно поэтому эквивокация предстает процедурой, способствующей процессам

смыслообразования.

По способу функционирования эквивокация соотносима с

тропами, что и предопределяет необходимость проведения их последовательного различения.

Эквивокация и тропы

Как известно термин троп ведет свое происхождение от греческого слова tropos, что означает поворот, оборот речи.

В стилистике и поэтике тропом называют употребление слова в смысле, при котором происходит сдвиг в его семантике от прямого значения к переносному. В отличие от эквивокации, совмещающей два смысловых плана с помощью одного имени, тропы реализуют

совмещение или перенос имен, каждому из которых соотвествуют специфические смыслы. Так же, как и эквивокация, тропы способствуют усилению смыслового напряжения речи.

Как известно, на соотнесении прямого и переносного значений слова строятся три типа тропов: соотнесение по сходству (метафора),

соотнесение по контрасту (оксиморон), соотнесение по смежности

(метонимия). С помощью тропов в речи закрепляются особенности индивидуального восприятия.

Интересно, что тропами называются также вставки в

канонизированный текст или напев псалмов хоралов в византийской и католической церквях. Этот художественный прием стал основой развития литургической драмы.

Указанное понимание тропа вызывает очевидную ассоциацию,

опять же, с постмодернистскими текстами, представляющими собой набор или некий коллаж из фрагментов других текстов.

Рядоположение двух соседних элементов коллажа можно рассматривать как своеобразный троп, а весь коллаж предстает неким множеством тропов. Именно поэтому при осмыслении постмодернистской методологии актуализируется внимание на изучении тропов, понимаемых уже как некие мыслительные процедуры. В этой связи, несомненно, следует согласиться с С.С.

376

Неретиной в том, что в современном толковании тропы

рассматриваются уже не просто как обороты речи, основанные на употреблении переносных значений слов, «не просто в качестве понятий поэтики, не просто как обогащение значений (все это было в античной теории тропов и, минуя Средневековье, в Новое время вплоть до середины ХХ века), а в качестве способа мышления, в

основании которого лежит идея творчества» [5, с. 5].

С.С. Неретина отмечает, что этот способ мышления все средневековые философы и богословы называли тропическим разумом. Тропы, как процедуры переноса смысла, позволили проложить путь «от фигурального и рационального в мистическое созерцание», равно как и наоборот: «от мистического к рациональному», обнаруживая тем самым некий «способ

переключения логического в тропологическое» [5, с. 42].

Тропологическое мышление, или тропология определяется С.С.

Неретиной как некая совокупность фундаментальных мыслительных процедур, в которых троп играет роль «направляющего внимание» на определенный акт рационализиции [5, с. 42].

Последовавшее за эпохой средневековья выделение религии,

теологии, философии, науки, искусства в отдельные сферы человеческой деятельности привело к формированию и развитию специфического когнитивного инструментария. Формально-

логический фундамент научного знания, требующий однозначности любого высказывания, оказался несовместим с тропологическими приемами и потому, начиная с эпохи Нового времени, знаменовавшей начало доминирования научного способа освоение мира, вплоть до ХХ века тропология была оттеснена на второй план методологического внимания. И все же, даже при определенном

«методологическом забвении», некоторые тропы, в первую очередь –

метафора, привлекали неизменный интерес исследователей.

Конец ХХ века был отмечен всплеском интереса к исследованию метафоры. Как замечает Л.А. Микешина, возникали некоторые области опыта, которые осваивались по аналогии с использованием метафоры, при этом «привлечение метафоры для понимания опыта является одним из величайших триумфов человеческого мышления.

377

Рациональное мышление в значительной мере опирается на метафорические модели» [4, с. 514].

Справедливости ради следует заметить, что в философском сообществе имеет место и диаметрально противоположная точка зрения на роль метафоры. Так, Ричард Рорти, один из самых издаваемых и цитируемых философов на Западе, связывает развитие языка с деметафоризацией, превращением переносного смысла в прямой, с трансформациями фигурального языка в квазибуквальный.

Процесс деметафоризации Рорти склонен рассматривать как исторически закономерный и желательный. Прагматическая философия, на фундаменте которой функционирует «демократическое сообщество», по мысли Рорти должна эффективно способствовать выявлению, «разметыванию» и планомерному «омерщвлению» живых метафор, превращению их в класс «легко оперируемых понятий» – «инструментов социального прогресса» [6]. Чем разнообразнее и специфичнее набор инструментов (понятий), тем богаче и жизнеспособнее культура, развивающаяся с их помощью.

При этом интересно заметить, что именно Р. Рорти принадлежит идея введения представления о комьюнити, понимаемом прежде всего как языковое сообщество ученых, политиков, журналистов,

философов и пр. Рорти рассматривает комьюнити в качестве важнейшего элемента социальной реальности, определяющего существование современного человека. Прообразом для предложенного толкования комьюнити послужило представление о

«научном сообществе» Т. Куна. При обдумывании позиции Рорти закономерно возникает вопрос: на каком языке будут говорить представители комьюнити, если при этом избегать метафорического словоупотребления? Как может философ понять ученого, если столь различны языки, с помощью которых они осуществляют свою профессиональную деятельность, формируют различные локальные смысловые пространства? Употребление философских терминов в науке и научных в философии возможно достаточно часто только в метафорическом плане.

Призывы Рорти к превращению метафор в класс легко оперируемых понятий [6] – «инструментов социального прогресса» –

содержит опять же скрытый призыв к актуализации тропологии. Ибо,

378

как очень верно заметила С.С. Неретина, определение – самое есть троп [5, с. 14], «момент, когда определение становится тропом, есть момент перефигурации и переноса смыслов» [5, с. 6].

Из отмеченного можно сделать вывод, что интерес к исследованию метафор (как с целью их сохранения, так и с целью исключения из языковой деятельности), фактически актуализирует необходимость обращения к тропологическому мышлению, которое, в свою очередь,

можно рассматривать как проявление мышления многомерного, роль которого будет, несомненно, возрастать по мере усиления интегративных процессов в культуре, сопровождающихся освобождением от жесткого доминирования в ментальных процессах формально-логических процедур.

Тавтология или повтор

Обсуждение тавтологии, или повторения как способа речевой деятельности, является отдельной и чрезвычайно интересной темой,

особенно если это обсуждение проводить в контексте книги Ж. Делеза

«Различение и повторение» [3]. Цель же данного фрагмента исследования является достаточно локальной и предполагает краткое рассмотрение тавтологии в ее процедурной ипостаси.

Термин тавтология происходит от греческого слова tauto,

означающего «то же самое». Под тавтологией понимается сочетание или повторение в том или ином контексте одного и того же или близкого по смыслу слова.

В ходе тавтологии одно и то же слово, будучи помещенным в разные контексты, образуя различные контекстные соотнесения,

участвует в формировании различных смысловых полей.

Возникающие смысловые столкновения приводят к конфликту,

который становится своеобразным «двигателем» мыслительного процесса.

Исследование тавтологии тесно сопряжено, опять же, с

традициями библиистики, так как библейские тексты являются источниками неисчислимых повторов.

Наиболее известный пример использования тавтологии представлен в самом начале первой книги Пятикнижия Моисея во фрагменте,

описывающем сотворение Мира. Интересные размышления по поводу

379

прояснения этой классической тавтологии принадлежат Августину.

По Августину, в библейском тексте речь идет не о шести днях творения, а об одном дне. Рассматривая различные этапы акта творения, Августин допускает возможность ухода от линейного представления о развертывании времени, что позволяет рассматривать акты творения как актуализацию одного и того же Единого дня,

раскрывающего свои качественные уровни. День пятый и день шестой ? это тот же Единый день, проявленный одним из своих аспектов.

Развертывании единого дня с помощью серии дней творения, с

одной стороны, обеспечивает тождество Единому дню в каждом последующем акте, с другой – позволяет вскрыть в Едином дне

различные онтологические планы.

Каждый новый день творения связывается с числом: день первый,

день второй… При этом каждое число есть повторение единицы, но уже с привнесением некоего нового смысла, раскрывающего новую качественную уникальность.

Тавтология как процедура сводится к перемещению одного и того же слова (выражения) в различные контексты, при этом важным оказывается последовательное рассмотрение соответствующих контекстов один за другим, с сохранением смыслового акцента на слове, представляющем тавтологию. В каждом новом контексте слово обнаруживает возникновение различных смыслов, в своей совокупности формирующих некий смысловой план. Введение нового терминологического выражения смысловой план требует специального пояснения. Если вернуться к представлениям о

локальном пространстве смыслов, то тавтологию можно было бы представить так: повторы, составляющие тавтологическое развертывание, реализуются в различных локальных пространствах

смысла. Или иначе: в тавтологии происходит переключение от одного локального пространства смыслов к другому, при этом, чаще всего,

первое смысловое пространство с точки зрения обнаруживаемых в нем смыслов является недостаточно развитым. Еще можно выразиться так: первое слово тавтологии – это слово, предстающее в ипостаси

термина, потенциально содержащего всю полноту возможных смыслов (полная группа симметрии). Развертывание тавтологии

380

приводит к обнаружению (актуализации) некоторых смыслов, (соответствующих частным группам симметрии термина), отмеченная актуализация происходит в локальных смысловых пространствах.

Группу смыслов, сопряженных термину в том или ином локальном пространстве смыслов, и можно определить как смысловой план. В

отличие от локального пространства смыслов, в котором каждый смысл пространственно развернут, а совокупность смыслов может быть взята в их пространственном соотнесении, смысловой план есть

совокупность грамматически упакованных смыслов. Грамматическая упакованность смыслов предполагает, что смыслы уже четко прояснены и каждый из них может быть представлен однозначной грамматической формулой (грамматической последовательностью).

Если в локальном пространстве смыслов существует множество смыслов, каждый из которых еще требует своего «прояснения», то собранные в смысловом плане cмыслы уже уточнены. Образно

смысловой план можно представить как ядерное или генетическое смысловое образование для того или иного локального пространства смыслов. Можно выразиться и так: в локальном пространстве смыслов происходит эссенциальное развертывание смыслового плана.

В размышлениях о смысловом плане важно подчеркнуть их своеобразную вневременность. Смыслы, входящие в смысловой план,

не актуализируются один за другим, а предстают неким единым вневременным пакетом. Нечто похожее отмечал и Августин: «Смыслы познания равны между собой по сущности смыслов,

различаясь содержанием или обладанием. Равенство смыслов,

независимо от их появления на свет, свидетельствует об их независимости от порядка времени и зависит от направленности познания» [5, с. 11]. Направленность познания появляется при актуализации локального пространства смыслов. Смысловой план как некий смысловой пакет действует на досознательном этапе когнитивных актов. Возможно, именно этот этап Ф. Перлз и называл

сознаванием, отличая его от сознания. Это тот этап, на котором категория пространства предстает категорией места и

актуализируется категория числа. Действительно, если вспомнить приведенную в качестве примера библейскую тавтологию, то обращает на себя внимание факт сопряженности тавтологического и