Защита Эфрона
Этот второй пример странного влечения Цветаевой к евреям имеет предысторию. В 1914 году, в письме к В. В. Розанову, скрытому, но яростному антисемиту, она писала о муже: «В Сереже соединены — блестяще соединены — две крови: еврейская и русская. Он блестяще одарен, умен, благороден. Душой, манерами, лицом — весь в мать. А мать его была красавицей и героиней. Мать его урожденная Дурново» (VI, 120).
На первый взгляд, в этом искреннем восхищении «полуеврейской кровью» мужа обнаруживается если не страсть русской православной Цветаевой к евреям, то полное отсутствие антисемитизма. Однако, внимательно вчитываясь в ее описание этнических корней мужа, обнаруживаешь немалую враждебность к еврейству. Прежде всего, Цветаева не говорит здесь (и с первого взгляда это трудно уловить), что великолепным умом, душой, характером и красотой он обязан еврейским предкам. Скорее эти блестящие качества — результат союза номинального «еврейства» его отца с чистокровной «русскостью» матери. Создается впечатление, что большая часть достоинств Эфрона унаследована по материнской линии — душа, манеры, геройство, красота. И читателю ничего не остается, как удивиться — а что же именно, при соединении русских и еврейских истоков, просочилось еврейского в кровь Эфрона. Получается, что одаренность и ум. Учитывая, что «сообразительный и умный еврей» — это ходовое мнение, столь же мало говорящее о «страсти к еврейству» как бытующее «эти черные безусловно обладают чувством ритма» — о любви к неграм, надо все-таки отдать должное Цветаевой, что она открыто говорит о полуеврейском происхождении мужа. Хотя, откровенно говоря, она здесь проявляет себя не столько про-русски или анти-еврейски настроенной, сколько сторонницей смешанных русско-еврейских черт. И в конце концов, письмо к Розанову она завершает многозначительной фразой: «Если Вы мне напишите, не старайтесь сделать меня христианкой. Я сейчас живу совсем другим».
Почти тринадцать лет спустя, при совершенно иных личных, политических и социальных обстоятельствах, эмигрантка Цветаева вынуждена в запальчивости писать о национальной принадлежности мужа двум лицам, довольно чуждым ей, если не прямо представляющим эмигрантскую антисемитскую волну. Это Петр Сувчинский, редактор журнала «Вёрсты», и Лев Карсавин, известный историк, философ, богослов и «просвещенный антисемит». Шедевр юдофильской юдофобии в духе Гейне, цветаевское письмо достойно того, чтобы привести его полностью. Повод к его написанию очевиден из самого письма:
«Bellevue, 9-го марта 1927 г.
Многоуважаемый Петр Петрович и Лев Платонович,
Только что прочла Ответ Вишняку, подписанный вами обоими, и тут же, под ударом, не дождавшись Сережиного возвращения, пишу вам.
«Среди ближайших сотрудников в редакции Верст есть еврей...» Тут кончается ваше письмо и начинается мое.
Когда редактора — счетом три и имена их: Сувчинский, Святополк-Мирский и Эфрон, ссылка на редакторов-евреев естественно относится к последнему. Итак:
Сергей Яковлевич Эфрон
— довожу до вашего сведения —
Сергей Яковлевич Эфрон родился в Москве, в собственном доме Дурново. Гагаринский пер<еулок> (приход Власия).
Отец — Яков Константинович Эфрон, православный, в молодости народоволец.
Мать — Елисавета Петровна Дурново.
Дед — Петр Аполлонович Дурново, в молодости гвардейский офицер, изображенный с Государем Николаем I, Наследником Цесаревичем и еще двумя офицерами (один из них — Ланской) на именной гравюре, целой и поныне. В старости — церковный старости церкви Власия.
Мой муж — его единственный внук.
Детство: русская няня, дворянский дом, обрядность.
Отрочество: московская гимназия, русская среда.
Юность: женитьба на мне, университет, военная служба, Октябрь, Добровольчество.
Ныне — евразийство.
Если сына русской матери и православных родителей, рожденного в православии, звать евреем — 1) то чего же стоят и русская мать и православие? — 2) то как же мы назовем сына еврейских родителей, рожденного в еврействе — тоже евреем?
Ходасевич, говорящий об одном из редакторов, носящем фамилию Эфрон, был... точнее.
Делая Сергея Яковлевича евреем, вы оба должны сделать Сувчинского — поляком, Ходасевича — поляком, Блока — немцем (Магдебург), Бальмонта — шотландцем, и т. д.
Вы последовали здесь букве, буквам, слагающим фамилию Эфрон — и последовали чисто-полемически, т. е. НЕЧИСТО — ибо смеюсь при мысли, что вы всерьез — хотя бы на одну минуту — могли счесть Сергея Яковлевича за еврея.
Вы — полемические побуждения в сторону — оказались щепетильнее московской полиции, на обязанности которой лежала проверка русского происхождения всякого юноши, поступавшего в военное училище, — и таковое происхождение — иначе и быть не могло — за Сергеем Яковлевичем, — признавшей.
Делая Сергея Яковлевича евреем вы 1) вычеркиваете мать 2) вычеркиваете рождснность в православии 3) язык, культуру, среду 4) самосознание человека и 5) ВСЕГО ЧЕЛОВЕКА.
Кровь, пролившаяся за Россию, в данном случае была русская кровь и пролита была за свое.
Делая Сергея Яковлевича евреем, вы делаете его ответственным за народ, к которому он внешне — частично, внутренне же — совсем непричастен, во всяком случае — куда меньше, чем я!
Наднациональное ни при чем, с какой-то точки зрения Heine и Пастернак не евреи, но не с какой-то, а с самой национальной точки зрения и чувствования — вы неправы и не вправе.
Говорите в своих статьях о помесях, о прикровях, и т. д., ссылаться на еврейство «одного из редакторов» я воспрещаю.
Марина Цветаева
P. S. Евреев я люблю больше русских и может быть очень счастлива была бы быть замужем за евреем, но — что делать — не пришлось». (VII, 184—185)
В этом исповедании «страсти к еврейству» (высказанной, собственно говоря, только в постскриптуме) Цветаева предстает как изобретательный полемист, отстаивающий русскую национальную чистоту и, так сказать, нежелательность быть евреем. Если, в конце концов, она евреев любит больше русских, почему с таким негодованием она относится к тому, что мужа назвали евреем? Какие бы донкихотские усилия ни предпринимала она в этом письме, утверждая, опровергая, доказывая, — все завершается набатом «русопятства», высмеянного ею же в «поклонниках» Пушкина (см. в настоящей книге очерк «Три Пушкина Марины Цветаевой»). Стоит только обратить внимание на торжественное «Елисавета» вместо «Елизавета», будто бы речь идет о восемнадцатом веке; на то, что отец Эфрона назван православным (на самом деле протестант); наконец, на то, что дед Эфрона со стороны матери изображен на гравюре с Николаем !(!).
Злая ирония судьбы — Цветаева невольно становится на точку зрения галахического закона, не признающего еврейства, если оно есть только со стороны отца; она имплицитно не признает равного значения еврейских и русских предков Эфрона, когда пишет Розанову, что «блестящими» качествами ее муж «весь в мать». И несомненно, мы ощущаем аристократически интеллигентскую надменность монархистки в ее замечании: «Высказались щепетильнее московской полиции...» Она намекает на то, что редакторы принимают во внимание не вероисповедание, как это было в царской России, а национальность, как советская власть.
Интересно проследить, кик Цветаева использует в письме общепринятые фигуры условной риторики, для того, чтобы получился эффект вовсе не бесспорно риторический. Подчеркивая абсурдность утверждения, что Эфрон еврей, она иронически комментирует. «Делая Сергея Яковлевича евреем, вы делаете его ответственным за народ, к которому он внешне — частично, внутренно же — совсем непричастен, во всяком случае — куда меньше, чем я!» На первом уровне, как фигура речи, это утверждение выполняет роль argianentum ad dbsurdum, обнажая нелепость утверждения оппонентов. Это как человек, явно не умеющий танцевать, оценивает плохую балерину, которую при нем хвалят «Ну, положим, я танцую лучше, чем она!»
Но на более глубоком уровне, я берусь показать, что Цветаева действительно считала, что она имеет большее отношение к евреям, чем ее муж, «внешне» полуеврей. Заинтересованность евреями, пронизывающая ее творчество, высказанный в этом письме взгляд на «внешнее» и «внутреннее» еврейство, причем только последнее можно считать подлинным, — все это говорит о том, что категория еврейства для Цветаевой — не этническое, не расовое, не национальное и не религиозное понятие. Скорее еврейство для нее — тайная сопричастность, общность, взаимопонимание между тайными соратниками, товарищами по изгнанию и всеобщему отчуждению — все это в общепринятом смысле незавидные условия существования, которые придают привлекательность, харизматичность этим волевым страдальцам.
Я считаю, что постскриптум Цветаевой несет в себе — хотя на поверхности так не выглядит — некую важную личную информацию, а именно, что она не ощущает никакой сокровенной, конспиративной еврейской общности с мужем. Поэтому постскриптум («Евреев я люблю больше русских и может быть очень счастлива была бы быть замужем за евреем, но — что делать — не пришлось») приобретает характер двусмысленного психологического клубка эмоций, что гораздо интересней чисто риторического значения этой фразы на первом уровне понимания. Это вполне условное публичное заявление, заключительный, слегка шокирующий выпад, венчающий ее аргументацию — Эфрон на самом деле, увы, не еврей, — как мне представляется, прикрывает неожиданно чистосердечное, сугубо личное признание в том, что, к ее разочарованию, муж, полуеврей только по крови, соответствует ее мечте об идеальном русско-еврейском союзе не в большей степени, чем еврей-филантроп Розенталь. Более того, я допускаю, что утраченные надежды на мужа — истинного еврея усилили ее жажду самой быть внутренне евреем, что должно было компенсировать отсутствие еврея-мужа: она получила бы возможность вовлечь и себя и мужа в атмосферу глубокой и напряженной отстраненности, и это определило бы ее положение русского поэта — женщины.
Что действительно было одной из самых глубоких и глубоко трансгрессивных психосексуальных проблем Цветаевой — так это то, что я назвала бы своего рода «завистью к обрезанию», — то, что выражалось мощью ее гения, отметившего, как она надеялась, ее немеркнущим знаком отличия и причастности к избранным. Цветаевское понятие об избранности, чуждой и чужой для толпы не менее, чем еврейство, относится, конечно, к поэтам.