Введение

В стихотворении «Евреям» (1920) Марина Цветаева пишет, как она, «стирая письмена» «двойной вражды в крови своей поповской и шляхетской», приветствует «чужую, чудную весну» в московском Кремле, русской национальной святыне, попранной, преданной, проданной (предполагается — евреями). Она подтверждает свою солидарность «со всем простым народом», когда «перекрестясь... повторяет слово: жид». В заключительных двух строфах, где речь идет уже не о психологическом порыве, а о внутреннем процессе осмысления, лирическая героиня старается как-то приблизиться к тем самым «жидам», от которых только что, под влиянием внешних обстоятельств, отстранилась в «братоубийственном угаре». Связующим звеном ее внутреннего (не выраженного прямо) перехода от публичной юдофобии к личной юдофилии послужил немецкий поэт, еврей, принявший христианство, Генрих Гейне, и этот переход выражен в том, что слово «жид» очищается от сомнительного налета ненависти и звучит не этническим, а этическим укором:

И мне — в братоубийственном угаре — Крест православный — Бога затемнял! Но есть один — напрасно имя Гарри На Генриха он променял! Ты, гренадеров певший в русском поле, Ты, тень Наполеонова крыла, — И ты жидом пребудешь мне, доколе Не просияют купола! (I 547)

О своей любви к Гейне Цветаева пишет в письме к Ольге Черновой: «...После всех живых евреев — Генриха Гейне — нежно люблю — насмешливо люблю — мой союзник во всех высотах и низинах, если таковые есть» (VI, 737). Возможно, поэтическая сущность Гейне делала его «еврейство» более привлекательным для Цветаевой, чем «еврейство» не-поэтов. Но она же и утверждала, что ее радует особо доверительная близость с каждым евреем: «У меня с каждым евреем — тайный договор, заключаемый первым взглядом» (Неизд., 356).

Несмотря на «двойную вражду крови своей», Цветаева открыто признавалась в «страсти к еврейству» (IV, 621). Однако под «еврейством» она, вероятно, подразумевала не евреев как национальную совокупность, а «еврейство» как свойство, которое, по ее представлениям, играло особую роль «в сем христианнейшем из миров». Проще говоря, как всякий человек, который чувствует свою отчужденность. Цветаева отстраняла себя от любых «чуждых» сообществ или личностей — а, как пишет Исаак Дейчер, «кто еще может быть столь же чужим, как еврей?»

Из автобиографической повести «Дом у Старого Пимена» мы узнаем, какая трещина юдофобии/юдофилии разделяла две личности, влиявшие на детство поэта: это сводный дедушка Цветаевой Дмитрий Иловайский, известный историк и махровый антисемит, и ее мать Мария Александровна (урожденная Мейн), чье «главенствующее влияние» отмечает Цветаева в уже цитированном ответе на анкету — «музыка, природа, стихи, Германия. Страсть к еврейству. Один против всех. Heroica». Цветаева отмечает «юдоненависть» Иловайского, но, ограничивая только ею то «не олимпийское», что было в нем, тем самым как бы снижает ее значение. Далее, она считает его юдофобию — совершенно в духе Гейне — проявлением типично «ветхозаветного, изуверского, иудейского сердца Иловайского», утверждая, что «ненависть к евреям» ставит его в один ряд с ортодоксальными евреями, Моисеем и даже Саваофом, который есть «бог... убийственный, губительный... тот бог, не наш». «Ибо что же его ненависть к евреям, — делает она риторический выпад, — как не библейская, Саваофом повеленная и Моисеем законоположенная ненависть правоверных к иноверцам и, ее пережиток, иудейская — к христианам?» (V, 119) Такая в сущности «иудейская» юдофобия предполагает, самым парадоксальным обр;шом, что Моисей и Саваоф могли бы благословить антисемитизм Иловайского; подтверждением этого звучит фраза, которая была в рукописи Цветаевой и не попала в опубликованный вариант «Не-ненавидящий иудей есть христианин, ненавидящий христианин есть иудей» (V, 669). Подобным же образом выглядит пояснение смысла Библии, однажды сделанное Цветаевой дочери: «Аля! Вся Библия — погоня Бога за народом. Бог гонится, евреи убегают» (Неизд., 54).

В противоположность юдофобии Иловайского, Цветаева отмечает свойственную ее матери «юдоприверженность», которую не может объяснить себе столь же ясно, как уловила смысл антисемитизма Иловайского. Ведь юдофилия Марии Александровны «не объяснима ни происхождением (полупольским), ни кругом (очень правым)». Ее тяготение к евреям вызвано более всего эстетической восприимчивостью, преклонением перед «еврейским гением» и в конечном счете, определяет Цветаева, «лейтмотивом ее и моей жизни — толстовским "против течения"! — хотя бы собственной крови — всякой среды (стоячей воды)» (V, 120).

Странное влечение самой Цветаевой к евреям тоже коренится в ее постоянном стремлении быть не похожей на других и идти наперекор судьбе. Что ж, может быть, как и ее мать, она считала, что ее происхождение — духовное по русской линии и дворянское по польской — в сущности обрекало ее на ненависть к евреям, и поэтому больше всего на свете она хотела любить их. Наперекор всему, героически, как единственный юдофил в море юдофобов, она умудряется ощущать себя и одним из гонимых (евреев) и фанатиком — преследователем (Богом). В то же время она разыгрывает сценарий особого, индивидуального христианства, ориентированного против ветхозаветных норм, однако — и под это можно подвести базу — проеврейского.

Коротко выражаясь, Цветаевой необходимо было отрицать еврейство, чтобы утвердить его. Провозглашая «страсть к еврейству», она тем не менее испытала облегчение (о чем и пишет в письме к В. Н. Буниной), когда «про деда Мейна узнала, что он не только не был еврей (как сейчас, желая меня "дискредитировать", пустили слухи в эмиграции), а самый настоящий русский немец, к тому же редактор московской газеты — кажется, "Голос"» (VII, 248). Эта странная позиция по отношению к евреям — я-с-вами-всей-душою-но-увы-я-не-еврейка — во всей полноте проявляется в двух разных, но взаимосвязанных эпизодах из жизни Цветаевой, которые отражены в ее обширном эпистолярном наследии, добавляющем многое к нашему представлению о личности поэта Рассмотрим эти эпизоды подробно.