3. Дон Хуан

Нагваль неизъясним. Если попытаться выявить в Нагвале человека, реального человека, выявить его так, как можно указать на «человека» в любом из людей, во всех, кого вы знаете, то в Нагвале нельзя ничего обнаружить. Вместо реального человека в Нагвале можно найти только кучу разных историй о каких-то других людях. Какие бы склонности ни демонстрировал Нагваль, конечный результат всегда окажется одним и тем же: неизъяснимость – неизъяснимая пустота, в которой отражается не мир, а бесконечность. Нагваль пуст и эта пустота отражает не мир, а бесконечность.

Кастанеда говорит, что и в отношении дона Хуана Матуса нельзя придумать более справедливых слов. Его пустота отражала бесконечность. Его никогда нельзя было увидеть неистовым или услышать от него какие-либо утверждения в отношении самого себя. В нём не было ни малейшей склонности обижаться или сожалеть о чём-либо. Его пустота была пустотой воина-странника, доведённой до такого уровня, что он ничто не считал само собой разумеющимся. Это был воин-странник, который ничего не недооценивает и не переоценивает. Это был спокойный, дисциплинированный боец, обладающий настолько идеальным изяществом, что ни один человек, как бы внимательно он ни приглядывался, не смог бы обнаружить тот шов, где сходились воедино все запутанные черты дона Хуана.

(Необходимо обратить внимание на то, что «пустота» Нагваля отличается от «пустоты» человека, имеющего детей. «Пустота» Нагваля это «пустота» существа, очистившего своё «внутренний мир» от всего не нужного, это «пустота» человека, не имеющего человеческих интересов, надежд, чаяний, предрассудков и т. д.; «пустота» же человека, имеющего детей, это пустота энергетического кокона человека, часть которого была использована для создания нового живого существа; данная пустота образуется при зачатии ребёнка. А «пустота» обычного человека… определяется обычными людьми или как глупость, или как физическая «опустошённость»).

А вот как описывает К. Кастанеда внешность дона Хуана.

Стоявший передо мной человек был мускулистым и решительным. Он двигался с проворством, но без суеты. Шаг его был твёрдым и в то же время лёгким. В нём чувствовалась жизненная сила и воля. Волосы довольно длинные и не такие седые, как можно было ожидать, исходя из его возраста, кожа была не такой уж смуглой. Его лицо было довольно полным, почти круглым. Самой же примечательной чертой стоявшего передо мной человека были его тёмные глаза, сияющие особым, пляшущим огнём.

У него было телосложение атлета: широкие плечи, плоский живот, ноги твёрдо стоят на земле. Не было ни слабости в коленях, ни дрожания рук, как это бывает у стариков. При первой встрече мне показалось, что его рост составляет, пять футов шесть дюймов, но он оказался дюйма на три меньше. (Ну, это обычная психологическая ошибка восприятия – человек, который занимает более высокое социальное положение, воспринимается как более высокий, чем есть на самом деле. Кстати, атлетическое телосложение Нагваля имеет значение – «Тело должно быть совершенным, чтобы нагвализм стал действующим началом»).

Другой фрагмент говорит о том, как дона Хуана воспринимали те, кто долго жил с ним рядом.

Один из информаторов сказал, что этот старик был сверстником его дедушки. Но дедушка был уже дряхл и прикован к постели, а дон Хуан с годами казалось, лишь набирался сил.

Другой информатор сказал: «Единственный известный мне старик – отец Игнасио Флореса. Он время от времени навещает сына. Подумать только, он – отец Игнасио, но ведь он не такой старый! И всё же он старый, потому что Игнасио старый. Хотя его отец выглядит моложе».