1. Новая жизнь лысых гор

Где тишина? Где строгий дворецкий и почтительный лы­сый управляющий Алпатыч, закладывавший руку за пазуху при всяком упоминании о князе Болконском? Где величествен­ный маленький старик, каждое утро выходивший на свою не­изменную прогулку?

Прошло восемь лет с тех пор, как умер старый князь и по­гиб его сын Андрей. Уже семь лет как княжна Марья Болкон­ская стала графиней Марьей Ростовой.

Все изменилось в Лысых Горах: и дом, и сад, и поместье. Все заново отстроено после войны. Новый хозяин — граф Нико­лай Ильич Ростов — поставил все прочно и крепко.

Имение Болконских в хороших руках: обширный дом спо­собен вместить до ста человек гостей; жизнь идет спокойная, «ненарушимо правильная»; хозяин заботится не только о своем имуществе, но и о крестьянском; весной и летом Николай занят урожаем, осенью — охотой, зимой — чтением серьезных книг. У хозяйки — свои заботы: хлопоты о доме, о муже, дети, их воспитание, дневник, в котором она записывает свои мысли о детях...

Обе семьи, Ростовых и Безуховых, живущие в эпилоге в старом лысогорском доме, счастливы. Но, вопреки утверждению Толстого в «Анне Карениной», что «все счастливые семьи сча­стливы одинаково», они счастливы по-разному.

Семья Ростовых крепка потому, что основана на постоян­ной духовной работе графини Марьи, на том, что ее «вечное душевное напряжение, имеющее целью только нравственное добро детей», восхищает и удивляет Николая.

Удивление перед «возвышенным нравственным миром» любимого человека всегда играет огромную роль в любви и браке. Николай не переставал удивляться и потому гордился своей женой, не завидуя тому, что она умнее его, ее душев­ный мир значительней, а радуясь, «что она с своей душой не только принадлежала ему, но составляла часть его самого».

А графиня Марья, при всей своей глубокой внутренней жизни, «чувствовала покорную, нежную любовь к этому чело­веку, который никогда не поймет всего того, что она понимает», и не спорила с мужем о тех вещах, о которых — она знала — спорить бесполезно.

Для Николая главное в жизни — дом, дети, хозяйственные дела. Графиня Марья понимает, «что он слишком много припи­сывает важности этим делам» (курсив Толстого), но она знает и другое: «что не о едином хлебе сыт будет человек» — людям нужны не только материальные, но и духовные, нравственные ценности. Тем не менее, она не спорит с мужем. Когда Николай говорит Пьеру слова, вызывающие у нас ненависть: «вели мне сейчас Аракчеев идти на вас с эскадроном и рубить — ни на се­кунду не задумаюсь и пойду» — графиня Марья не осуждает мужа, хотя в душе она не согласна с ним. Но она женщина и мать, ее главная забота — семья, и она старается сохранить свои отношения с мужем, если даже для этого приходится кривить душой.

В семье Безуховых — все иначе. Мы все с ужасом думаем о Наташе в эпилоге, навсегда запомнив злосчастную «пеленку с желтым вместо зеленого пятна», с которой она, «растрепан­ная, в халате, могла выйти большими шагами из детской» на­встречу близким людям. Нас оскорбляет то, что «в ее лице не было, как прежде, этого непрестанного горевшего огня оживле­ния, составлявшего ее прелесть. Теперь часто видно было одно ее лицо и тело, а души вовсе не было видно. Видна была одна сильная, красивая и плодовитая самка».

Но не нужно спешить осуждать Наташу, лучше подумать спокойно.

В жизни каждой счастливой женщины бывают такие пре­красные периоды, когда цвет пятна на пеленке ей важнее всего на свете, будь она доктор наук, летчица или актриса. Можно только пожалеть женщин, которые этого не испытывали, потому что при всей нашей сегодняшней свободе выбора профессии, сфер деятельности, при всем равенстве с мужчиной, нам дано единственное, только женское счастье материнства, оно вечно и неистребимо, без него остановилась бы жизнь.

Я часто замечала: те самые девушки, которые в девятой классе жарче всех осуждают Наташу в эпилоге, — через несколько лет становятся самыми страстными мамами. Это не случайно: в них живет Наташа Ростова, ее непрестанно горя­щий огонь оживления заставляет их в юности мечтать о косми­ческих полетах и геологических партиях; он же приводит их к страстному материнству, как и Наташу.

Но потом, когда их дети подрастают, эти молодые жен­щины возвращаются в бурную жизнь своей профессии или общественной деятельности, а Наташа...

Да, конечно, Наташа не станет ни геологом, ни профессо­ром, ни даже певицей — в ее время это было невозможно. Но те самые картины ее жизни в эпилоге, которые так возмущают нас при поспешном чтении, если прочесть их внимательно, рас­скажут о высоком подвиге ее будущей жизни — о подвиге, к ко­торому она готова.

Чем же она живет теперь, эта прежняя волшебница, а те­перь опустившаяся, неряшливая, даже скуповатая женщина? У нее нет своего внутреннего духовного мира, как у графини Марьи, но зато она полна уважения к духовному миру Пьера.

Вспомните: ревнивая и деспотичная Наташа сама предло­жила Пьеру поехать в Петербург, когда узнала, что его присут­ствие необходимо членам общества, которое он основал.

Она требовала, чтобы Пьер «нераздельно принадлежал ей, дому», но дом свой она поставила так, что выполнялись все желания Пьера, — и даже невысказанные его желания она уга­дывала. Так было вовсе не только в бытовых делах; так было с воспитанием детей и с занятиями Пьера, и с самым духом дома. Она не просто слушала Пьера, а впитывала его мысли, и «он видел себя отраженным в своей жене»; это радовало его, потому что Наташа отражала главное и лучшее в нем.

«Всему, что было умственным, отвлеченным делом мужа, она приписывала, не понимая его, огромную важность и по­стоянно находилась в страхе быть помехой в этой деятельности ее мужа».

Не понимая Пьера умом, она чутьем угадывала то, что было самым важным в его деятельности, разделяла его мысли, не колеблясь, только потому, что это были его мысли, а он для нее — самый честный, самый справедливый человек на свете.

Вот они, наконец, остались вдвоем в день приезда Пьера, после его бурного спора с Николаем. Теперь Пьер может рассказать обо всем, что его волнует, будучи вполне уверен­ным, что его поймут. Там, в Петербурге, рассказывает он, «без меня все это распадалось, каждый тянул в свою сторону. Но мне удалось всех соединить».

Наташа вспоминает Каратаева: одобрил бы он деятель­ность Пьера? Нет, не одобрил бы — но Пьер уже пошел дальше мыслей, внушенных ему Каратаевым, он делает свое дело без колебаний.

И Николая, при всей любви к нему, Наташа понимает те­перь так же, как Пьер:

«— Так ты говоришь, для него мысли забава...

— Да, а для меня все остальное забава... Николай гово­рит, мы не должны думать. Да я не могу. ..»

Всю свою жизнь Пьер не мог не думать. Но раньше он думал о себе, о самоусовершенствовании. Теперь его мысль проста: «возьмемтесь рука с рукою те, которые любят добро...» Эта мысль привела его к созданию тайного общества, она выве­дет его на Сенатскую площадь, с ней он пойдет на каторгу.

И следом за ним, оставив детей брату и невестке, поедет Наташа, в кибитке, лишенная всех дворянских прав и привиле­гий, — ни минуты сомнения нет у нас в том, что она поедет, и будет преданной женой декабриста, как Волконская, как Тру­бецкая, Муравьева, Фонвизина...

Так разве мы смеем осуждать ее за пеленку?!