7. Непобедимая французская армия

Кутузова мы видим глазами Толстого и уже не можем ви­деть иначе.

Наполеон двоится в наших глазах: невозможно забыть ко­ротенького человека с толстыми ногами, пахнущего одеколо­ном, — таким предстает Наполеон в начале третьего тома «Вой­ны и мира». Но невозможно забыть и другого Наполеона: пуш­кинского, лермонтовского — могучего, трагически величест­венного.

По теории Толстого, Наполеон был бессилен в русской войне: он «был подобен ребенку, который, держась за тесемоч­ки, привязанные внутри кареты, воображает, что он правит».

Толстой был необъективен в отношении Наполеона: этот гениальный человек многое определил в истории Европы и всего мира, и в войне с Россией он не был бессилен, а оказался слабее своего противника — «сильнейшего духом», как сказал сам же Толстой.

И вот теперь та психологическая победа, которую еще на совете в Филях понимал и чувствовал Кутузов, стала видна всем. Что же решило эту победу? Толстой считает: не распоря­жения командования, не планы и диспозиции, но множество простых, естественных поступков отдельных людей: то, что «му­жики Карп и Влас... и все бесчисленное множество таких мужиков не везли сена в Москву за хорошие деньги, которые им предлагали, а жгли его»; то, что «партизаны уничтожа­ли Великую армию по частям», что партизанских отрядов «различных величин и характеров были сотни... Был дья­чок начальником партии, взявший в месяц несколько сот пленных. Была старостиха Василиса, побившая сотни фран­цузов».

Толстой совершенно точно понял значение того чувства, которое создало партизанскую войну, заставило людей под­жигать свои дома. Выросшая из этого чувства «дубина на­родной войны поднялась со всей своей грозной и величествен­ной силой, и... не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло все на­шествие».

Несколько раз мельком Толстой показывает французских пленных: дрожащий от холода босой барабанщик, которого по­жалел Петя; обмороженные, больные французы, жалкой толпой бредущие за русской армией; и, наконец, Рамбаль— тот самый офицер, который был так весел в первый день, когда французы вошли в Москву.

Тогда Рамбаль чувствовал себя великодушным победите­лем, рыцарем. Вот как он входил в русский дом: «высокий, бра­вый и красивый мужчина... молодецким жестом... расправил усы и дотронулся рукой до шляпы». Он снисходительно и добродушно обращался с побежденными русскими: «почтение всей компании», «французы добрые ребята...» Когда Пьер спас ему жизнь, «красивое лицо его приняло трагически-нежное вы­ражение», и он заявил, что Пьер — француз. «Совершить вели­кое дело мог только француз, а спасение жизни его... было, без сомнения, самым великим делом». Пьер не хотел разделять с ним ужин, но Рамбаль был так искренне добродушен, что Пьер поневоле остался. Весь вечер он слушал самодовольную, веселую и пустую болтовню Рамбаля, привыкшего входить по­бедителем в чужие города.

И вот через несколько месяцев мы снова встречаем Рам­баля — вернее, сначала слышим о нем:

«То-то смеху... Два хранцуза пристали. Один мерзлый вовсе, а другой такой куражный, бяда! Песни играет».

Это рассказывает один солдат другому. Вместе с ними мы приближаемся к костру и видим две «странно одетые фигуры».

Денщик Рамбаля Морель, «обвязанный по-бабьи платком сверх фуражки, был одет в женскую шубенку». Сам Рамбаль «хотел сесть, но упал на землю». Когда солдаты подняли его и понесли, Рамбаль «жалобно заговорил: О, молодцы! О, мои доб­рые, добрые друзья! Вот люди!.. — и, как ребенок, головой склонился на плечо одному солдату».

Именно в судьбе Рамбаля, умевшего так молодцевато рас­правлять усы и так снисходительно разговаривать с побежден­ными. Толстой показывает, в каком жалком положении оказалась. пеликан французская армия. Ведь эти двое даже не попали в плен, поняв безвыходность своего положения, они сами вы­шли из леса, где прятались.

Русские солдаты, встретившие французов, могли бы убить их - это было бы бесчеловечно, но понятно после жестокой войны, которую они выиграли. Но жестокости уже нет в душе народа, «чувство оскорбления и мести» уже заменилось в ней «презрением и жалостью».

Французов накормили, дали им водки, Рамбаля отнесли и в избу... Молодые солдаты хохотали до упаду, слушая песни Мореля, а старые, улыбаясь, поглядывали на него.

«- Тоже люди, — сказал один из них, уворачиваясь в шинель, - и полынь на своем кореню растет».

Это «тоже люди» было сказано Кутузовым, который всегда чувствует одно с солдатами. Помните: «Мы себя не жалели, а теперь и их пожалеть можно...»

Для Толстого всегда главное, лучшее качество, которое он ценит в людях, — человечность. Бесчеловечен Наполеон, одним взмахом руки посылающий на гибель сотни людей. Всегда чело­вечен Кутузов, стремящийся и в жестокости войны сохранить жизнь людей.

Это же естественное — по мысли Толстого — чувство чело­вечности живет теперь, когда враг изгнан, в душах простых солдат; в нем и заключено то высшее благородство, которое может проявить победитель.