6. Главнокомандующий кутузов

Он проходит через всю книгу, почти не изменяясь внешне: старый человек с седой головой «на огромном толщиной теле», с чисто промытыми складками шрама там, «где измаильская пуля пронизала ему голову». Он «медленно и вяло» идет перед полками на смотре в Браунау; дремлет на военном совете перед Аустерлицем и тяжело опускается на колени перед иконой на­кануне Бородина.

Он почти не меняется и внутренне на протяжении всего романа: в начале войны 1805 года перед нами тот же спокой­ный, мудрый, всепонимающий Кутузов, что и в конце Отечест­венной войны 1812 года.

Он человек, и ничто человеческое ему не чуждо: старый главнокомандующий устает, с трудом садится на лошадь, с тру­дом выходит из коляски; на наших глазах он медленно, с усилием жует жареную курицу; увлеченно читает легкий фран­цузский роман, горюет о смерти старого друга, злится на Бениг-сена, подчиняется царю, светским тоном говорит Пьеру: «Имею честь быть обожателем супруги вашей, здорова она? Мой при­вал к вашим услугам...»

И при всем этом, в нашем сознании он стоит особо, отдель­но от всех людей; мы догадываемся о его внутренней жизни, которая не меняется за семь лет, и преклоняемся перед этой жизнью, ибо она заполнена ответственностью за свою страну, и ни с кем он не делит эту ответственность, несет ее сам.

Еще во время Бородинской битвы Толстой подчеркивал, что Кутузов «не делал никаких распоряжений, а только согла­шался или не соглашался на то, что предлагали ему». Но он «отдавал приказания, когда это требовалось подчиненными», и кричал на Вольцогена, привезшего ему известие, что русские бегут.

Противопоставляя Кутузова Наполеону, Толстой стремится показать, как спокойно Кутузов отдается воле событий, как мало, в сущности, он руководит войсками, зная, что «участь сражений» решает «неуловимая сила, называемая духом войска».

Но, когда нужно, он руководит армиями и отдает приказы, на которые никто другой не осмелился бы. Шенграбенская бит­ва была бы Аустерлицем без решения Кутузова отправить отряд Багратиона вперед через Богемские горы. Оставляя Мо­скву, он не только хотел сохранить русскую армию, — он по­нимал, что наполеоновские войска разбредутся по огромному городу, и это приведет к разложению армии — без потерь, без сражений начнется гибель французского войска.

Войну 1812 года выиграл народ, руководимый Кутузовым. Он не перехитрил Наполеона: он оказался мудрее этого гениального полководца, потому что лучше понял характер вой­ны, которая не была похожа ни на одну из предыдущих войн.

Не только Наполеон, но и русский царь плохо понимал характер войны, и это мешало Кутузову. «Русская армия управ­лялась Кутузовым с eго штабом и государем из Петербурга». В Петербурге составлялись планы войны, Кутузов должен был руководствоваться этими планами.

Кутузов считал правильным ждать, пока разложившаяся в Москве французская армия сама покинет город. Но со всех сторон на него оказывалось давление, и он вынужден был от­дать приказ к сражению, «которого он не одобрял».

Грустно читать о Тарутинском сражении. В первый раз Толстой называет Кутузова не старым, но дряхлым — этот месяц пребывания французов в Москве не прошел даром для старика.

Но и свои, русские генералы вынуждают его терять послед­ние силы. Кутузову перестали беспрекословно повиноваться — в день, поневоле назначенный .им для сражения, приказ не был передан войскам — и сражение не состоялось.

Впервые мы видим Кутузова вышедшим из себя: «трясясь, задыхаясь, старый человек, придя в то состояние бешенства, в которое он в состоянии был приходить, когда валялся по зем­ле от гнева», напустился на первого попавшегося офицера, «крича и ругаясь площадными словами...

— Это что за каналья еще? Расстрелять мерзавцев! — хрипло кричал он, махая руками и шатаясь».

Почему мы прощаем Кутузову и бешенство, и ругань, и угрозы расстрелять? Потому что знаем: он прав в своем не­желании дать сражение; он не хочет лишних потерь. Его про­тивники думают о наградах и крестах, иные — самолюбиво меч­тают о подвиге; но правота Кутузова выше всего: он не о себе заботится — об армии, о стране. Поэтому мы так жалеем старого человека, сочувствуем его крику и ненавидим тех, кто довел его до состояния бешенства.

Сражение все-таки на другой день состоялось — и была одержана победа, но Кутузов не очень радовался ей, потому что погибли люди, которые могли бы жить.

И вот темной октябрьской ночью к штабу Кутузова при­скакал верховой.

«— Дежурного генерала скорее! Очень важное!—прогово­рил он кому-то, поднимавшемуся и сопевшему в темноте сеней».

Этот верховой — офицер Болховитинов с известием о том, что Наполеон ушел из Москвы.

Много раз я пыталась написать следующую фразу — и не могла, потому что этой фразой надо было пересказать то, что написано Толстым, а пересказать невозможно: все получается плоско и пусто, по сравнению с его словами — единственными, как в стихах:

«Кутузов, как и все старые люди, мало сыпал по ночам. Он днем часто неожиданно задремывал; но ночью он, не разде­ваясь, лежа на своей постели, большею частию не спал и думал.

Так он лежал и теперь на своей кровати, облокотив тяже­лую, большую изуродованную голову на пухлую руку, и думал, открытым одним глазом присматриваясь к темноте».

Если сегодня писатель принесет такую рукопись редактору, то редактор, не колеблясь, подчеркнет слова «сыпал» и «задре­мывал», как устарелые, невозможные в сегодняшнем языке. И во времена Толстого они уже были такими, но все-таки Тол­стой воспользовался именно этими словами; более того, они-то и создают всю силу отрывка.

Когда пятиклассники начинают проходить виды глагола и — в связи с этим — суффиксы «-ива», «-ыва», большинство ребят очень возмущается: «Зачем нам вся эта муть?» — и дол­гие годы, до конца школы, а иногда на всю жизнь, остается у них ощущение, что русская грамматика излишне многообраз­на, чересчур сложна.

Но в этой сложности, в этом многообразии — красота, и богатство, и величие нашего языка. Что и как написал бы Тол­стой, если бы в русском языке не было суффикса «-ыва»: Кутузов... мало спал, часто дремал... Слышите: это со­всем не то!

Кутузов, как и все старые люди, мало сыпа’л по ночам.

Он днем часто неожиданно задремывал;

но ночью он, не раздеваясь, лежа на своей постели,

большею частию не спал и думал.

В этой прозе звучит музыка, как в стихах, — и звучит она, благодаря странным словам: сыпа’л, задремывал...

Эти слова придают особый смысл тому, о чем рас­сказывает Толстой: они обозначают многократность происходя­щего; за ними встают бесконечные, долгие ночи этой вой­ны, когда старый полководец так же «лежал... облокотив тяжелую, большую изуродованную голову на пухлую руку, и думал..,»

Снова, в который раз, Толстой подчеркивает этот один глаз, эту изуродованную голову старого человека, чьи ровесни­ки давно умерли, и Багратион, который был много моложе его, погиб при Бородине, а он все еще несет свою ношу — ответст­венность за судьбу России — и несет ее одиноко, не понимаемый почти никем...

«В соседней комнате зашевелились, и послышались шаги...

— Скажи, скажи, дружок, — сказал он Болховитинову сво­им тихим старческим голосом, закрывая распахнувшуюся на груди рубашку. — Подойди, подойди поближе. Какие ты привез мне весточки? А? Наполеон из Москвы ушел? Во­истину так? А?

... Болховитинов рассказал все и замолчал, ожидая прика­зания. Толь начал было говорить что-то, но Кутузов перебил его... вдруг лицо его сщурилось, сморщилось...

— Господи, создатель мой! Внял ты молитве нашей... — дрожащим голосом сказал он, сложив руки. — Спасена Россия. Благодарю тебя, господи! —И он заплакал».

Не буду пояснять эту сцену. Только об одном прошу вас: вспомните старого князя Болконского, и его сына Андрея, и Багратиона, и мальчика Петю, который еще жив и едет под дождем навстречу гибели.

* * *

«— Нагни, нагни ему голову-то, — сказал он солдату, дер­жавшему французского орла... — Пониже, пониже, так-то вот.

Ура! ребята...

— Ура-ра-ра! — заревели тысячи голосов». Так ведет себя Кутузов, когда победа уже ясна всем, когда французы бегут, их знамена взяты, а пленные, покрытые боляч­ками, плетутся позади наших солдат.

Кутузов сказал короткую речь: «Благодарю всех! .. Бла­годарю всех за трудную и верную службу...» — и «вдруг го­лос и выражение лица его изменились: перестал говорить глав­нокомандующий, а заговорил простой, старый человек, очевид­но что-то самое нужное желавший сообщить теперь своим то­варищам».

Это «самое нужное»—о пленных: «Пока они были сильны, мы себя не жалели, а теперь их и пожалеть можно. Тоже и они люди. Так, ребята?»

И впервые на протяжении всего романа «лицо его стано­вилось все светлее и светлее от старческой кроткой улыбки, звездами морщившейся в углах губ и глаз».

Здесь, с солдатами, он остается самим собой — справедли­вым и добрым старым человеком, чей подвиг совершен, и люди, стоящие вокруг, любят его, верят ему.

Но как только он попадает в окружение царя, как начинает чувствовать, что его не любят, а обманывают, ему не верят, а за спиной подсмеиваются над ним. Поэтому в присутствии царя и его свиты на лице Кутузова устанавливается «то самое по тому назад, выслушивал приказания государя на Аустерлицком поле».

Но тогда было поражение — хотя не по его вине, а по цар­ской. Теперь — победа, одержанная народом, избравшим его своим предводителем. Царю приходится понять это.

«Кутузов поднял голову и долго смотрел в глаза графу Толстому, который, с какой-то маленькою вещицей на серебря­ном блюде, стоял перед ним. Кутузов, казалось, не понимал,

чего от него хотели.

Вдруг он как будто вспомнил: чуть заметная улыбка мельк­нула на его пухлом лице, и он, низко, почтительно наклонив­шись, взял предмет, лежавший на блюде. Это был Георгий 1-й степени». (Курсив мой. — Н. Д.)

Толстой называет высший орден государства сперва «ма­ленькой вещицей», а потом «предметом». Почему так? Потому что никакие награды не могут измерить того, что сделал Куту­зов для своей страны.

Он выполнил свой долг до конца, этот дряхлый старик с одним глазом. Выполнил, не думая о наградах, — он слишком многое знает о жизни, чтобы желать наград. Он кончил свой подвиг. «Представителю народной войны ничего не оставалось, кроме смерти. И он умер».

Так кончает Толстой последнюю главу о войне.