3. Смерть

Начало работы над новой книгой — трудный шаг в жизни каждого писателя. Не так-то просто решиться, взять на себя смелость, самому себе сказать: я напишу роман и отдам ему два, три года своей жизни. Никогда нет уверенности, что книга удастся, и особенно мучительны первые дни, недели, даже ме­сяцы, когда обдумывается, выстраивается в воображении книга, которую надо написать.

Толстой работал над «Войной и миром» семь лет. Он много раз менял замысел романа, составил множество планов, беско­нечно переписывал целые главы и отдельные страницы.

Читать планы и черновики, первоначальные наброски и ва­рианты «Войны и мира» невероятно увлекательно. Видишь, как сложно, каким колоссальным трудом дается эта кажущаяся лег­кость повествования, это естественное течение жизни, сплетение судеб и характеров. Одни герои вырисовываются ярче, другие уходят в тень, третьи исчезают.

Я попробовала однажды прочесть один из последних ва­риантов романа, не перечитывая перед этим окончательный текст; года три я его не перечитывала.

Было интересно читать так называемый краткий вариант. В нем уже жили все: Пьер, Андрей, Наташа, Николай, Соня... Когда я дошла до того места, где Пьер в плену, а князь Андреи снова встретился с Наташей, что-то стало мешать — какая-то лишняя, чужая, даже фальшивая нота чудилась мне в книге.

Тогда я взялась за окончательный текст «Войны и мира» и поняла: если бы Толстой не написал этого последнего ва­рианта, тот, предыдущий, казался бы высочайшим достижением литературы. Но Толстой все еще был недоволен собой — и снова переделывал, и снова дописывал, — то, что мы читаем сейчас, больше, чем высочайшее достижение литературы; это жизнь, как она есть.

Что же там было, в кратком варианте?

Пьер, как и теперь, попадал в плен. Но там, в плену, его находил офицер французской армии, которому он спас жизнь,— только там он назывался не Рамбаль, а Пончини и был итальян­цем. Пончини пытался помочь Пьеру, но сам вскоре попал в плен к русским.

Ростовы с князем Андреем жили в это время в Тамбове (а не в Ярославле, как в окончательном тексте). Туда к ним приехала княжна Марья. Брат встретил ее «с исхудавшим, пе­ременившимся, виноватым лицом, с лицом ученика, просящего прощения, что он никогда не будет, с лицом блудного возвра­тившегося сына».

Раненый князь Андрей стал добр и мягок, как и его отец перед смертью. Он думает об одном: «Не свое, а чужое сча­стье!» Зная, что княжна Марья понравилась Николаю Ростову, он хочет устроить счастье сестры, а к Наташе он теперь отно­сится по-дружески, по-братски.

И вот, «улыбаясь доброй болезненной улыбкой», он говорит Соне, что княжна Марья влюблена в Николая. Соня убе­гает в спальню плакать и думает: «Да, да, это надо сделать; это нужно для его счастья, для счастья дома, нашего дома». По­лучается, что не старая графиня, а князь Андрей подтолкнул Соню к решению вернуть Николаю свободу, и Соня согласи­лась на это со слезами, но без бунта.

Когда приехала княжна Марья, князь Андрей спросил ее о Николае «с хитрой звездочкой во взгляде:—Кажется, пу­стой малый?» — и был очень доволен, услышав, как сестра испуганно вскрикнула: «Ах, нет!»

О Наташе он сказал княжне Марье: «Прежнее все за­быто. . . Я. . . мы дружны и навсегда останемся дружны, но ни­когда она не будет для меня ничем, кроме как младшей сестрой. Я никуда не гожусь».

В разговоре с Соней князь Андрей говорит: «Я знаю, что меня она никогда не любила совсем. Того еще меньше. Но дру­гих, прежде?

— Один есть, это Безухов,— сказала Соня. —Она сама не знает этого».

И с этого дня все — в том числе князь Андрей — начали говорить с Наташей о Пьере, хвалить его. Вдобавок взятый в плен Пончини оказался в Тамбове, рассказал князю Андрею о признаниях Пьера и «был подослан к Наташе», чтобы пове­дать и ей о любви Пьера.

Могло так быть на самом деле? Почему же — вероятно, могло бы. Но насколько точнее, вернее, проще — насколько ес­тественнее происходит все в последнем, окончательном ва­рианте романа!

Когда мы говорили о третьем томе, я сознательно пропу­стила сцену встречи князя Андрея с Наташей в Мытищах. Эту сцену нельзя ни пересказывать, ни объяснять: сколько ее ни перечитываешь, она все равно остается в памяти как одно из самых грустных и сильных впечатлений не литературы—жизни: Наташа, неподвижно сидящая «на том самом месте, на которое она села приехавши», и упрямство, с которым она убедила мать и Соню, что заснула, и «нагоревшая большим грибом сальная свечка» в комнате, где лежал князь Андрей. . .

«Ей казалось, что-то тяжелое, равномерно ударяя, стучит во все стены избы: это билось ее замиравшее от страха, от ужаса и любви разрывающееся сердце».

«Он был такой же, как всегда; но воспаленный цвет его лица, блестящие глаза, устремленные восторженно на нее, а в особенности нежная детская шея, выступавшая из отложен­ного воротника рубашки, придавали ему особый, невинный, ре­бяческий вид, которого, однако, она никогда не видала в князе Андрее. Она подошла к нему и быстрым, гибким, молодым дви­жением стала на колени. Он улыбнулся и протянул ей руку».

Толстой верен себе: он показывает эту сцену дважды: гла­зами Наташи, весь день жившей надеждой, что ночью она уви­дит его, и потом глазами Андрея, который только теперь, в бреду, «понял ее чувство, ее страданья, стыд, раскаянье. Он теперь в первый раз понял всю жестокость своего отказа, видел жестокость своего разрыва с нею».

«Князь Андрей облегчительно вздохнул, улыбнулся и про­тянул руку.

— Вы? — сказал он. — Как счастливо!»

Даже цитировать больше кажется кощунством: эти стра­ницы каждый читает наедине с собой; добавлять к ним нечего.

Но — представить себе, чтобы после этой встречи князь Андрей мог сватать Наташу Пьеру, говорить о ней с Соней!

Еще в госпитальной палатке, когда он увидел Анатоля, ему открылась «восторженная жалость и любовь» к людям. Но, именно Наташу «изо всех людей в мире ему более всего хоте­лось любить той новой, чистой божеской любовью, которая была теперь открыта ему. . .»

Что изменил Толстой, в который уже раз переписывая эти, страницы?

Прежде всего, он убрал пленного Пончини — слишком много совпадений получалось, если он встретил бы Наташу. В окончательном варианте романа Пьер называет фамилию и полк Рамбаля, чтобы убедить маршала Даву, что он не шпион, но никакой роли эти сведения не играют. Потом Рамбаль попа­дает в плен к русским, но не встречается ни с Пьером, ни с: кем-либо из его знакомых.

Но это — не главное. Главное — то, что в окончательном тексте князь Андрей любит Наташу, и Наташа любит князя Андрея; его разговоры о Наташе с кем бы то ни было невоз­можны, потому что здоровый или больной, умирающий, но князь Андрей не тот человек, который станет спрашивать у Сони, кого прежде любила его возлюбленная.

В окончательном варианте князь Андрей НЕ становится мягок и добр перед смертью. Княжна Марья ждала этого: «она знала, что он скажет ей тихие, нежные слова, как те, которые сказал ей отец перед смертью...» Но все было иначе, потому что в жизни ничего нельзя предвидеть и предсказать.

Княжна Марья приехала к Ростовым в Ярославль по труд­ной объездной дороге, где могли встретиться французы, и при­везла ребенка — семилетнего Николушку. Она удивляла спутни­ков своей «твердостью духа и деятельностью»: они не знали, что в эти дни опасного переезда и тревоги за брата в ней про­снулся нрав отца; старый князь недаром воспитывал дочь, она вовсе не так беззащитна и беспомощна, как ему думалось в одинокие его последние ночи. Но он никогда уже не узнает, что дочь его выросла сильной и деятельной женщиной.

Он не узнает и того, что Наташа, которую он так неспра­ведливо обидел, эта Наташа будет для его дочери «ее искрен­ний товарищ по горю, и потому ее друг».

Когда княжна Марья услышала «легкие, стремительные, как будто веселые шаги» Наташи, это резануло ее по сердцу: княжна Марья со своей тяжелой поступью не знает, что можно оставаться женственной и в горе.

Но при первом взгляде на Наташу она, со своей чуткостью, сразу увидела «на взволнованном лице ее. . . только одно выра­жение — выражение любви, беспредельной любви к нему, к ней, ко всему тому, что было близко любимому человеку, выраженье жалости, страданья за других и страстного желания отдать себя всю для того, чтобы помочь им».

В эти горестные и счастливые дни примирения с князем Андреем, когда надежда на его выздоровление сменялась ужасом, и счастье возродившейся любви было отравлено стра­хом за его жизнь, — в эти дни в душе Наташи собрались во­едино все силы, которые она накапливала всю жизнь.

Как на лице княжны Марьи при встрече с Николаем «в первый раз вся та чистая духовная внутренняя работа, кото­рою она жила до сих пор, выступила наружу», так все радости и горести Наташи, вся отчаянная жажда жизни, ее способность забывать себя ради близкого человека — все выступило наружу.

Толстой мало рассказывает о том, как Наташа заботилась о князе Андрее. Несколько раз — в скобках, между прочим — он упоминает: «Наташа знала все, что касалось нагноения и т. п.» или: «Она выучилась вязать чулки с тех пор, как раз князь Андрей сказал ей, что никто так не умеет ходить за боль­ными, как старые няни, которые вяжут чулки, и что в вязании чулка есть что-то успокоительное».

Но недаром княжна Марья с первой секунды увидела в На­таше друга и поверила: все, что можно сделать для спасения брата, было и будет сделано той самой Наташей, «которая в то давнишнее свидание в Москве так не понравилась ей».

В первую минуту встречи княжна Марья и Наташа как будто поменялись ролями: некрасивая княжна Марья всегда хорошела, когда ее лучистые глаза наполнялись слезами; На­таша, вбежав своими легкими шагами, тоже заплакала: губа ее «вдруг дрогнула, уродливые морщины образовались вокруг ее рта...» И там, в Мытищах, лицо ее «было более, чем некрасиво, оно было страшно. Но князь Андрей не видел этого лица, он видел сияющие глаза, которые были прекрасны».

Так еще раз решает Толстой вопрос, что есть красота. Пла­чущая, некрасивая Наташа прекраснее, чем она была на бале, во всем блеске своего счастья, потому что «видно было, что в эту минуту ни одной мысли о себе... не было в душе Наташи».

Князь Андрей не стал устраивать счастья своей сестры с Николаем и Наташи с Пьером, как это было в кратком ва­рианте. Он любил Наташу и был счастлив ее любовью, и хотел жить. Так продолжалось почти месяц, но в его состоянии про­изошел перелом, и княжна Марья застала его совсем не таким, каким ждала увидеть.

«— Здравствуй, Мари, как это ты добралась?—сказал он голосом таким же ровным и чуждым, каким был его взгляд».

«— Да, вот как странно судьба свела нас! —сказал он, пре­рывая молчание и указывая на Наташу. — Она все ходит за мной».

«— А ты встретилась с графом Николаем, Мари? — ска­зал вдруг князь Андрей, видимо желая сделать им приятное. — Он писал сюда, что ты ему очень полюбилась...»

Он не понимает, какие чудовищно бестактные вещи гово­рит о Наташе, о сестре. Раньше понимал, а теперь не понимает, потому что он уже не с живыми.

Вот что мы узнаем от Толстого: когда умирает старый че­ловек, он может смягчиться, прощаясь с жизнью, которую про­жил до конца.

Князь Андрей умер, не дожив до тридцати пяти лет. Он хотел жить, хотел любить Наташу, быть счастливым. Когда он понял, что умирает, единственное, что ему осталось: отре­шиться от жизни живых людей, перестать понимать ее. Та восторженная любовь к людям, которую он понял после ране­ния, сменилась равнодушием к ним: «всех любить... значило никого не любить, значило не жить этою земною жизнью».

Если бы князь Андрей, умирая, заботился о тех, кого он оставлял жить, это была бы приукрашенная правда. Толстой нашел правду истинную: теперь князь Андрей «с большим уси­лием над собой» может понять, что княжне Марье жалко Николушку, который останется круглым сиротой.

Его ровный и чуждый голос поразил княжну Марью боль­ше, чем «ежели бы он завизжал отчаянным криком», потому что в этом голосе была правда: он отказался от жизни, пере­стал хотеть жить. Так кончилась его любовь к Наташе, и к сыну, и ко всем людям. Так кончилась его жизнь.