12. Комета 1812 года

Когда Соня перечисляла Наташе людей, для которых ее увлечение Анатолем будет горем, трагедией, она назвала Бол­конского, отца и Николая. Это верно: жених, отец и брат были и опасности: каждый из них, даже старый граф, если бы от него не скрыли правду о попытке похищения, счел бы своим долгом вызвать Анатоля на дуэль, и кто знает, чем это могло бы кон­читься.

Но есть еще один человек, для которого вся история На-таши и Анатоля — страшный удар. И этого-то человека призы-вает Марья Дмитриевна, потому что он друг Наташи и друг князя Андрея, потому что он честен, добр и ему можно дове­рить тайну.

Этот человек — Пьер. В те быстрые дни, когда Элен, ис­пользуя его имя, сводила Наташу с Анатолем, Пьер уезжал в Тверь. Если бы он был в салоне Элен в тот вечер, когда туда пригласили Наташу... Но его не было.

Как жил Пьер эти последние три года? Мы расстались с ним в Лысых Горах, куда его привез князь Андрей; он полю­бился всем, даже старому князю; он был полон сил и увлечен своей масонской деятельностью. Но разговор с князем Андреем произвел на него впечатление. Вернувшись в Петербург, он пристальнee всмотрелся в масонов. По-прежнему он стоял во главе петербургской ложи, вербовал членов, давал деньги. Но посте­пенно он «начал чувствовать, как та почва масонства, на которой он стоял, тем более уходила из-под его ног, чем тверже он ста­рался стать на ней...»

Он уже понял, что есть среди масонов люди, «ни во что не верующие, ничего не желающие и поступавшие в масонство только для сближения с молодыми, богатыми и сильными по связям и знатности братьями, которых весьма много было в ложе».

В сущности, с этого начался его разрыв с масонством, хотя он оставался в ложе, по-прежнему уважал Баздеева, слушался его и советовался с ним. Но Пьер опять испытал безысходную тоску, и снова его мучил все тот же вопрос: как жить?

Он смирился: «перестал писать свой дневник, избегал об­щества братьев, стал опять ездить в клуб, стал опять много пить... Как бы он ужаснулся, ежели бы семь лет тому назад, когда он только приехал из-за границы, кто-нибудь сказал бы ему, что... его колея давно пробита... и что, как он ни вертись, он будет тем, чем были все в его положении... вот он, богатый муж неверной жены, камергер в отставке, любящий покушать, выпить и, расстегнувшись, побранить слегка прави­тельство. ..»

Но еще большие испытания предстояли ему, и большие горести, и большая любовь. Сам того не зная, он всю свою жизнь любил Наташу — с тех пор, как он, двадцатилетний, не­лепый, сидел за парадным столом у Ростовых, и взгляд «смеш­ной оживленной девочки» иногда обращался на него; с тех пор, как он танцевал с этой девочкой, играющей в большую, и она руководила им, не давая спутать фигуры, — с тех пор он любил одну ее. Поэтому он так зорко увидел то важное, что происхо­дило между нею и Болконским, и радовался его счастью, и, сам не зная, отчего, мрачнел, и безотрадной представлялась ему его будущая жизнь.

«В глазах света Пьер был большой барин... умный чудак, ничего не делающий, но и никому не вредящий, славный и доб­рый малый. В душе же Пьера происходила за все это время сложная и трудная работа внутреннего развития, открывшая ему многое и приведшая его ко многим духовным сомнениям и радостям».

В молодости кажется, что нужно — и можно!—раз навсегда решить все вопросы, что вот пройдет проклятый «переходный» возраст, когда мучаешься, зачем живешь, и дальше все пойдет ясно и просто. Это не так. Ясно и просто живут люди недале­кие — такие, как Николай Ростов. Значительный человек про­ходит не один «переходный возраст» и проживает не одну жизнь — вот Пьер был буяном из компании Долохова, счастли­вым миллионером, увлеченным масоном... Это все были разные жизни. Сейчас он — отставной камергер, в Москве ему «покой­но, тепло, привычно и грязно, как в старом халате», — такова еще одна его жизнь, но и она — не последняя.

В этой своей жизни он старается почаще уезжать из дома, чтобы не видеть Элен. И вот, вернувшись из поездки в Тверь, он явился по вызову Марьи Дмитриевны и услышал то, что она ему рассказала.

«Пьер, приподняв плечи и разинув рот, слушал то, что го­ворила ему Марья Дмитриевна, не веря своим ушам... Милое впечатление Наташи, которую он знал с детства, не могло соеди­ниться в его душе с новым представлением о ее низости, глу­пости и жестокости. Он вспомнил о своей жене. «Все они одни и те же», — сказал он сам себе...»

Вот что сделала Наташа — дала Пьеру повод думать: «Все они одни и те же». Это неправда! Наташа не такая, как Элен, и мы знаем это, и Пьер скоро поймет, но князь Андрей долго еще не поймет этого.

Когда, уезжая, он повторял На­таше, что она свободна, что она мо­жет вернуть ему данное слово, может полюбить другого, — он, конечно, не перил, что она его разлюбит. Но, пре­одолевая себя, он допускал мысль, что кто-то достойный встретится На­таше, добьется ее любви, сделает ей

предложение... Это было бы больно. Но такого унижения, ка­кое приготовила ему Наташа, князь Андрей не мог ждать. Кого ему предпочли? Мерзавца и дурака Анатоля, который, к тому же, «не удостоил своей руки графиню Ростову...»

Он оскорблен, унижен, раздавлен — скрывает это от всех и все-таки не может скрыть от Пьера. Характер отца просы­пается и нем; услышав о болезни Наташи, «он холодно, зло, неприятно, как его отец, усмехнулся», при упоминании об Анатоле «неприятно засмеялся, опять напоминая своего отца», он даже с Пьером заговорил на «вы»: «ваш шурин».

Пьер подумал: «Все они одни и те же», но, увидев Наташу, которая «как подстреленный, загнанный зверь» смотрела на него, он пожалел ее. Приехав к князю Андрею, он наивно спросил княжну Марью: «Но неужели совершенно все кончено?»

Конечно, княжна Марья и старый князь, и раньше не желавшие этого брака, теперь полны злобы и презрения к Наташе. Это понятно. Но князь Андрей — он любил ее, неужели он не может простить?

Как это ни странно, Пьер теперь более мудр и зрел, чем его друг. Он бы простил, потому что он видит, как Наташа мучается и казнит себя. Он бы простил еще и потому, что разлюбить Наташу он все равно не может, что бы она ни делала. Он бы простил потому, что его любовь к Наташе сильнее гор­дости и самолюбия.

Князь Андрей не прощает: «Я говорил, что падшую жен­щину надо простить, но я не говорил, что я могу простить. Я не мигу... Ежели ты хочешь быть моим другом, не говори со мной никогда про эту... про все это».

Семь лет назад князь Андрей сказал Пьеру о своей жене Лизе: «Это одна из тех редких женщин, с которою можно быть покойным за свою честь; но, боже мой, чего бы я не дал теперь, чтобы не быть женатым!» С Лизой он не был счастлив; с На­ташей счастье могло быть таким полным, но, оказывается, с ней нельзя быть покойным за свою честь!

Так понимает князь Андрей; такова его правда. Но есть Другая правда: когда любишь, нельзя думать только о себе. Князь Андрей не умел думать о Наташе, за нее — с этого на­чалась трагедия. Теперь, отказавшись простить, он опять ду­мает только о себе.

Так он и останется один, со своим тайным горем и со своей гордостью, а тем временем наступил новый год, 1812-й, и в небе стоит странная яркая комета, предвещающая беду, — комета 1812 года. Пьер видит комету, возвращаясь от Наташи. Он по­нял то, чего не хочет понять Андрей: Наташа осталась собой. Униженная, измученная, она не ждет уже ничего для себя, но терзается за князя Андрея. Она-то умеет думать о другом больше, чем о себе. «Меня мучает только зло, которое я ему сделала. Скажите только ему, что я прошу его простить, про­стить, простить меня за все.. .»

Так говорит она Пьеру, и в ответ на это у Пьера невольно вырываются слова, которых ни он, ни она никогда не забудут: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей».

С этими словами Пьер входит в 1812 год, — он не знает еще, что его тягостная жизнь отставного камергера, московского барина на покое кончилась. Впереди — еще одна жизнь в заня­той французами Москве, с мечтой убить Наполеона; и еще одна — в плену, под влиянием Платона Каратаева; а потом — возродившаяся любовь к Наташе, семья, дети; и еще раз — духовное обновление, новое братство петербургских молодых людей, названное позже декабристским; и целая жизнь одного дня—14 декабря 1825 года, и долгая жизнь каторги, и новая жизнь возвращения...

Он пройдет через много жизней, граф Петр Кириллович Безухов, он будет горько несчастлив еще не раз, но он проживет полную, переполненную, многоликую свою единственную дан­ную ему жизнь, потому что он не останавливается, ищет, пото­му что живет он душою.

III

«— ПОЗВОЛЬТЕ СПРОСИТЬ, — ОБРА­ТИЛСЯ

ПЬЕР К ОФИЦЕРУ,—ЭТО КА­КАЯ ДЕРЕВНЯ ВПЕРЕДИ?

— БУР ДИНО ИЛИ КАК? —СКАЗАЛ ОФИЦЕР, С

ВОПРОСОМ ОБРАЩАЯСЬ К СВОЕМУ ТОВАРИЩУ.

— БОРОДИНО, — ПОПРАВЛЯЯ, ОТВЕ­ЧАЛ ДРУГОЙ».