8. Наташа

Вы помните, как она появляется впервые: «бег... несколь­ких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула» — и вот она: «в комнату вбежала тринадцатилетняя де­вочка, запахнув что-то короткою кисейною юбкою, и останови­лась посередине комнаты. Очевидно было, она нечаянно, с нерассчитанного бега, заскочила так далеко».

«Нечаянно, с нерассчитанного бега» она будет поступать не раз, и мы будем все больше любить ее именно за эту нерассчитанность поступков.

«Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девоч­ка» — много раз Толстой беспощадно подчеркнет, что Наташа далеко не всегда красива; она не Элен; она бывает просто дурна, почти уродлива, а бывает прекрасна, потому что ее красота — от внутреннего огня оживления, от душевной переполненности, которая не всегда открыта постороннему глазу.

Непрестанно в ней идет какая-то своя жизнь, и свет этой внутренней жизни падает на Соню и Бориса, отражается в Николае и Пете, радует старого графа, волнует его жену; одна только Вера холодно, раздраженно и благоразумно осуждает Наташу: «Уж я, верно, не стану перед гостями бегать за моло­дым человеком...»

В тринадцать лет Наташа хочет быть взрослой, как все де­вочки в тринадцать лет. Она боится упустить что-то из манящей и недоступной жизни взрослых; ей надо скорей, немедленно все решить и определить.

«— ... Так кончено?

И улыбка радости и успокоения осветила ее оживленное лицо.

— Кончено!—сказал Борис.

— Навсегда?—сказала девочка. — До самой смерти?

И, взяв его под руку, она с счастливым лицом тихо пошла с ним рядом в диванную».

Так началась ее жизнь. В тот же день, во время обеда, «Наташа... глядела на Бориса, как глядят девочки тринадцати лет на мальчика, с которым они в первый раз только что поцело­вались и в которого они влюблены. Этот самый взгляд ее иногда обращался на Пьера...»

Рядом сидит Соня и так же смотрит на Николая — она про­несет через всю жизнь свою родившуюся в детстве любовь к нему; все в ее жизни будет правильно — слишком правильно и потому бедно. А Наташа, в своих заблуждениях и горестях, не растеряет, а увеличит свое душевное богатство и в конце кон­цов принесет его тому самому Пьеру, на которого сегодня слу­чайно обращается ее оживленный взгляд.

Она переполнена жаждой жизни — вот в чем секрет ее очарования. За один только день своих именин она успевает пережить и перечувствовать столько, что другой девочке хва­тило бы на полгода. С ней происходит так много событий, по­тому что она жадно ищет их.

Еще утром она бегала по дому с куклой и беспричинно смеялась, спрятав лицо в одежде матери. Потом подсматривала и подслушивала разговор Николая и Сони — это нехорошо, На­таша знает, что нехорошо, но не может удержаться — очень инте­ресно! Потом было объяснение с Борисом, и все решилось на­всегда, и это было счастье. За обедом она поспорила с Петей, что при всех взрослых гостях спросит, какое будет пирожное, — и спросила, и пререкалась через стол с самой Марьей Дмитриев­ной, которой все боятся, а Наташа не боится.

После обеда выяснилось, что куда-то пропала Соня, и На­таша нашла ее, плачущую, на сундуке в коридоре, и сама, «рас­пустив свой большой рот и сделавшись совершенно дурною, заревела, как ребенок, не зная причины и только оттого, что Соня плакала».

Вовсе не одна только жизнерадостность переполняет ее—-и сочувствие, и жалость к Соне, и злится она на Веру: услышав Сонины сбивчивые слова, она сразу догадалась, что не обошлось без Веры, что уж непременно Вера сказала что-то неприятное...

И это умение утешить: «Соня, ты не верь ей, душенька, не верь. Помнишь, как мы все втроем говорили с Николень-кой... Я уже не помню как, но помнишь, как было хорошо и все можно...»

Через несколько минут она уже поет с братом «Ключ», по­том танцует с Пьером, сидит на виду у всех с веером, как боль­шая, — и, забыв в одно мгновенье, что она большая, дергает

«за рукава и платье всех присутство­вавших», чтобы смотрели на танцую­щего папеньку...

Читая о тринадцатилетней На­таше, я всегда вспоминаю другую ге­роиню Толстого — умную, взрослую Анну Каренину, едущую в поезде и читающую английский роман. «Анна Аркадьевна читала и понимала, но ей неприятно было читать, то есть следить за отражением жизни других людей. Ей слишком самой хотелось жить. Читала ли она, как героиня ро­мана ухаживала за больным, ей хо­телось ходить неслышными шагами по комнате больного; читала ли она о том, как член парламента говорил речь, ей хотелось говорить эту речь; читала ли она о том, как леди Мери ехала верхом... ей хотелось это де­лать самой».

Вот это же стремление все де­лать самой, чувствовать за всех, всюду поспевать, все видеть, во всем участвовать — это страстное желание жить переполняет Наташу.

Вероятно, от этого она так обостренно чутка: угадывает по интонациям и выражениям лиц то, чего не видят даже взрослые люди.

Когда придет письмо от Николая, Наташа сразу дога­дается об этом и вырвет у Анны Михайловны всю правду «с условием не говорить никому.

— Честное, благородное слово, — крестясь, говорила На­таша, — никому не скажу, — и тотчас же побежала к Соне».

Для Сони известие имело свой прямой смысл: Николай был ранен, это горе. Для Наташи горестная сторона только что открылась, но она тут же отмела ее: «Немножко ранен, но про­изведен в офицеры; он теперь здоров, он сам пишет...»

Для нее важно другое — произошло событие: письмо, из­вестие о ране, о производстве в офицеры; а жизнь для нее — это цепь событий, в которых можно участвовать, — неважно, радост­ные это события или горестные: важно, чтобы они происходили, чтобы все двигалось и требовало ее, Наташиных, усилий...

«— Ты его помнишь?—после минутного молчания вдруг спросила Наташа... — И я помню Николеньку, я помню, — ска­зала она. — А Бориса не помню. Совсем не помню...»

Как же так? Ведь «навсегда, до самой смерти...» Вот Соня, почти ровесница Наташи, говорит: «Что бы ни случилось с ним, со мной, я никогда не перестану любить его — во всю жизнь» — и это будет правдой. А Наташа так не умеет; ей еще нужно научиться любить и пройти через горькие ошибки, но зато уж и любовь ее будет полной, не такой, как тихая, преданная и бес­крылая любовь Сони.

Наташе пятнадцать лет. Она встречает приехавшего в от­пуск брата: «держась за полу его венгерки, прыгала, как коза, все на одном месте и пронзительно визжала».

« — Голубчик, Денисов! — взвизгнула Наташа, не помнив­шая себя от восторга, подскочила к нему, обняла и поцело­вала его».

Она уже не та девочка с «маленькими ножками в кружев­ных панталончиках» — взрослый Денисов видит в ней девушку, но девочка живет в ней и заставляет совершать все эти не свет­ские, не очень приличные поступки: визжать, целовать Денисова и непрестанно смеяться, потому что «она не в силах была удер­живать своей радости, выражавшейся смехом».

Чтобы доказать Соне свою любовь, она разожгла на огне линейку и прижала к руке. Зная добропорядочную Соню, мы не сомневаемся, что она протестовала и возмущалась, — Наташе это неважно: она не столько доказывает Соне свою любовь, сколько себе — свое мужество.

Пятнадцатилетняя Наташа задает себе вопросы, которые никогда не придут в голову ни ее сестре Вере, ни Жюли Карагиной, ни Элен: что благородно, что неблагородно, как можно и как нельзя поступать. Она в восторге, когда Соня решает освободить Николая от данного ей слова. «Ежели ты... счи­таешь себя связанным словом, то выходит... что ты все-таки насильно на ней женишься, и выходит совсем не то», — объяс­няет она брату.

Вот еще один секрет ее очарования: у нее есть свой мир, и в этом мире огромное место занимают люди, она чутьем понимает их; то, что недоступно стар­шему брату, прошедшему войну, ясно ей, пятнадцатилетней девоч­ке. «За Долохова она чуть не по­ссорилась с братом. Она настаива­ла на том, что он злой человек, что в дуэли с Безуховым Пьер был прав, а Долохов виноват, что он неприятен и неестествен».

Объяснить, логически дока­зать Наташа не умеет, потому что понимает людей не умом, а серд­цем. Но сердце подсказывает ей всегда верно. Когда Николай вер­нулся домой после проигрыша, На­таша «мгновенно заметила состоя­ние своего брата... но ей самой было так весело в ту минуту... что она... нарочно обманула себя» и вернулась к пению. И все-таки, са­ма того не зная, Наташа поет для брата и этим помогает ему. «Что ж это такое? — подумал Николай, услыхав ее голос... — Что с ней сделалось? Как она поет нынче? — подумал он... — Все это, и несча­стье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь, — все это вздор... а вот оно — настоящее... Ну, Ната­ша, ну, голубчик! ну, матушка! .. Как она это si возьмет... Взя­ла? Слава богу!»

Когда Денисов внезапно сделал Наташе предложение, она и его поняла. «Ведь я знаю, что он не хотел сказать, да уж нечаянно сказал», — говорит она матери, только того не понимая, что это ее пение перевернуло душу Денисова, и, по­грузившись в ее радостный мир, он уже не мог отказаться от него.

Этот же светлый, счастливый, поэтический мир Наташи по­чувствует в Отрадном князь Андрей. Он еще не готов полю­бить, он только недоумевает: «Чему она так рада?» и огорчает­ся: «Дела нет до моего существования!», когда Наташа среди ночи заставляет Соню петь, и высовывается из окна, и опять будит Соню: «Ведь эдакой прелестной ночи никогда, никогда не бывало».

1809 год. Наташе шестнадцать лет — и приезжает Борис: «Он ехал с твердым намерением ясно дать почувствовать и ей и родным ее, что детские отношения между ним и Наташей не могут быть обязательством ни для нее, ни для него». Но, уви­дев ее, он потерял голову, потому что перед ним тоже открылся этот ее мир света, радости и добра. Он забыл все свои планы женитьбы на богатой невесте, перестал ездить к Элен, и Наташа «казалась по-старому влюбленной в Бориса». Но с матерью она говорит о нем так: «Скажите, мама. Он мил?.. Ну, не выйду замуж, так пускай ездит, коли ему весело и мне весело. .. И очень мил, очень, очень мил! Только не совсем в моем вкусе — он узкий такой, как часы столовые... Вы не пони­маете? .. Узкий, знаете, серый, светлый...

— Что ты врешь! — сказала графиня».

Она не врет, а очень точно понимает Бориса: узкий, серый, светлый. Просто она еще не умеет любить, только ждет любви. Борис нужен ей потому, что восхищается ею: «Мама, а он очень влюблен? Как, на ваши глаза? В вас были так влюблены?» Сама же она, вернувшись к себе от матери, думает не о нем, а о себе, воображая, что ею восхищается «какой-то очень умный, самый умный и самый хороший мужчина». Он еще не пришел, этот мужчина, но Наташа понимает: это не Борис. И он придет, потому что настал час, когда Наташа полюбит.