Глава четырнадцатая

Вуд попадает в армию как "овца в волчьей шкуре" и становится за морем

грозным майором

"Овцы в волчьей шкуре" -- название, которое Вуд применял к себе и

другим профессорам и ученым, которым дали чины и одели в форму во время

мировой войны. Задолго до того, как он попал в армию, он уже помогал

Военному департаменту техническими советами и безуспешно пытался уговорить

генерала Скуайра, начальника связи армии, произвести его в офицеры и послать

на фронт в Европу. Затем из Парижа в Государственный департамент пришла

телеграмма с печатью премьер-министра Рибо, с просьбой произвести Вуда в

офицеры и послать его в Париж для работы совместно с группой французских

ученых, создавшей Бюро изобретений.

"В то время, -- рассказывает Вуд, -- я был в Ист Хэмптоне..." и хотя я

(биограф) и сделал две или три попытки описать последовавшие события, я все

же решил, что лучше и безопасней дать ему рассказать все так, как он хочет.

"Я, -- продолжает Вуд, -- должен был поехать в Вашингтон, чтобы пройти

медицинский осмотр и все формальности. Я разозлил медицинского сержанта,

который проверял мое зрение. Когда он, испытывая меня на цветную слепоту,

вынул из коробки С шерстяной пряжей разных цветов красный шнурок и спросил,

меня: "Что это?", я ответил "Шерсть". Но несмотря на это, мне удалось пройти

осмотр, и я вернулся в Ист Хэмптон, ожидая приказаний. Через несколько

времени я получил бумагу из Военного департамента с приказанием опять

явиться в Вашингтон для "психологического" испытания. Мне это показалось

немного странным, в особенности потому, что во главе Корпуса связи, в

который меня определили, был генерал Скуайр, бывший студент Университета Дж.

Гопкинса, который, как мне казалось, должен был знать мои умственные

способности. Я написал Скуайру письмо. На него ответил какой-то капитан,

написавший мне в довольно резких выражениях, чтобы я выполнял приказание.

Скуайр потом говорил мне: "Надо было написать мне на мой частный адрес. Я

даже не видел вашего письма".

Это означало еще одну поездку в Вашингтон, где в то время стояла

температура около 101° (Фаренгейта) в тени. После длинной и дорогой поездки

я представился толстяку, который устроил мне "психологический экзамен",

состоявший, насколько я помню, из следующего диалога?

"Как ваше имя?"

"Роберт В. Вуд".

"Каковы ваши занятия?"

"Я -- профессор физики Университета Джона Гопкинса".

"Вот и все", сказал он, заканчивая запись.

Все это, конечно, очень меня разозлило".

Раздражение, как это правильно подметил сам Вуд, было взаимным. Из

других источников я знаю, что когда дверь за Вудом закрылась, несчастный

сержант сказал: "Мне безразлично -- пусть он величайший "ученый в мире, но

из него выйдет ужасный майор! Я ни за что не согласился бы стать его

полковником!"

Мне неизвестно, много ли страдал его полковник, но через некоторое

время, во время обеда в Голубом Экспрессе, шедшем из Марселя, по версии

доктора Хью Юнга, который присутствовал при этом, майор Вуд был первый раз

приглашен на кофе к генералу Першингу. Главнокомандующий спросил Вуда о его

занятиях во Франции, и тот ответил, что пока что считает себя "рыцарем --

искателем приключений". "А над чем же вы работаете в настоящий момент?"

Говорят, что Вуд ответил: "Сэр, считают, что это -- страшный секрет, но я

думаю, что ничего не случится, если я расскажу вам..."

Вуд получил чин майора, как только прошел всю бюрократическую волокиту,

и оделся в новую форму, сшитую Роджерсом Питом. Роберт Вуд-младший, в 1915

году студент Гарварда, отправился во Францию добровольцем Американского

корпуса полевой медицинской службы, переехав через океан, перевелся в другие

войска -- стал французским артиллерийским офицером, получил орден Croix de

Guerre, был отравлен газом и выздоровел. Есть много случаев, когда отец и

сын, оба были офицерами на фронте в Европе, но эти двое -- первые, которых я

сам видел, и мне страшно нравится, когда они обмениваются воспоминаниями о

давно прошедших днях. У них редко заходит разговор об этом, и если они

начинают вспоминать, то сейчас же затевают яростный спор.

Вуд-старший в августе получил предписание присоединиться к группе

офицеров Службы связи, которые должны были отплывать 9 сентября 1917 года на

"Адриатике". Как и вся остальная военная рутина, поездка эта показалась Вуду

странной и бестолковой. Ему было приказано явиться на борт парохода за два

дня до отплытия -- и все было обставлено величайшей тайной. Корабль стоял у

Вест-стрит в Нью-Йорке, прямо на виду у группы салунов, содержавшихся

американскими немцами. Если в Нью-Йорке были шпионы, рассуждал Вуд, то они,

конечно, имели связь с хозяевами салунов, которые могли прекрасно видеть,

что "Адриатик" все еще на месте и на борт его входят группа за группой

офицеры. Вуд говорит, что пока пароход их спускался по реке, им никто не

мешал гулять по палубе, но как только они вышли в море, всех заставили сойти

вниз, боясь, что на джерсейском берегу их подстерегают шпионы с телескопом.

Наконец, когда всех согнали вниз и запретили курить, "Адриатик" задымил на

пути в Галифакс, где им надо было присоединиться к остальным семи судам

конвоя. Цитирую запись Вуда:

"Через несколько дней после выхода из бухты Галифакс у нас устроили

первую учебную тревогу. Каждой спасательной шлюпкой или плотом командовал

один из американских офицеров. Наша "команда" состояла из профессора Августа

Троубриджа из Принстона, одного из моих лучших друзей со студенческих лет в

Берлине, профессора Теодора Лаймана из Гарварда и трех людей из "Вестерн

Электрик Компани" -- Бэкли и Шрива в форме, и Колпитса -- в штатском.

Троубриджа и меня назначили командовать спасательным плотом и приданной к

нему лодкой, и мне было приказано бежать с моей группой солдат, с нижней

палубы к шлюпкам к 3.00. Когда момент настал, я, к своему облегчению,

обнаружил в своей группе сержанта и приказал ему привести команду на верхнюю

палубу к шлюпке No 12, так как я был уверен, что если бы попытался выполнить

этот маневр сам, я кончил бы тем, что вывел бы людей через поручни прямо в

воду. После того, как ученье окончилось, я распустил свою команду, и мы с

Троубриджем пошли в буфет. Когда я вышел оттуда подышать свежим воздухом на

палубу перед обедом, я увидел, что команда Троубриджа все стоит "вольно"

около шлюпки. "Что вы делаете здесь?" -- спросил я. Сержант ухмыльнулся и

ответил: "Нас не распустили еще, сэр!"

Мы плыли день за днем, и погода становилась все холоднее и холоднее, а

Полярная звезда поднималась ближе к зениту. Однажды после обеда Колпитс

вспомнил, что наступает ночь осеннего равноденствия, когда широту и долготу

можно вычислить, зная возвышение Полярной звезды и время заката солнца. Я

сделал квадрант из двух деревянных палочек и транспортира. Направив одну из

них по горизонту, а другую -- на Полярную звезду, я определил угол

возвышения ее, и Колпитс, который "засек" время заката, вычислил наше

положение в несколько минут. Новость об этом сразу облетела курительную

каюту, а оттуда достигла и капитанского мостика, повергнув в ужас морских

офицеров, так как все сведения о нашем курсе держались в страшной тайне. На

следующее утро мы обнаружили, что командование парохода переставило все

часы, висевшие в каютах, на сорок пять минут вперед, чтобы сбить с толку

беспокойных ученых.

Однажды вечером нас пригласили на чай к капитану, который сказал нам,

что в половине восьмого к нам подойдет эскорт миноносцев. Около семи все

вышли на палубу и стали искать их на горизонте. Вдруг кто-то сказал: "Вот

они!" -- и действительно, мы увидели их, четыре маленьких палочки на

горизонте. Затем -- другие четыре, немного в стороне. Скорость их

приближения была настолько велика, что ясно видно было кривизну земной

поверхности. Было похоже на то, когда смотришь на автомобиль, переезжающий

через холм. Вскоре они окружили нас, и одно узкое длинное судно, со зловеще

выглядевшей ярко-красной четырехдюймовой пушкой, пронеслось в нескольких

метрах от "Адриатика". Его приветствовали хриплые крики пятисот

американцев".

После драматической поездки из Ливерпуля в Саут-гэмптон на пяти

поездах, каждый из которых тянули два паровоза, они наконец прибыли в Гавр,

ранним сентябрьским утром, и им было приказано направиться в английский

Лагерь резерва No 2, который, так им сказали, находился на вершине холма в

двух милях от города. Там они должны были ждать приказа об отправке в Париж.

Они ждали некоторое время на набережной, спрашивая себя -- где же те

"длинные, низкие серые автомобили", в которых, по рассказам военных

корреспондентов, ездят офицеры. Наконец, они поняли, что придется идти

пешком. Итак, они замаршировали по порту, чувствуя себя очень важными --

четыре майора и капитан, все в щегольской новой форме от Роджерса Пита -- в

расстегнутых шинелях, руки в карманах. Когда они дошли до города, английский

сержант, умывавшийся около британских казарм, посмотрел на них со смехом, и,

сделав, из рук рупор, закричал на всю улицу: "Господи Иисусе! Посмотрите,

кто идет!" Американцы, пытаясь скрыть смущенье, прошли, глядя вперед и делая

вид, что не услышали его.

Немного дальше они прошли мимо отделения англичан, экспортировавшего

группу пленных немцев из порта к огороженному колючей проволокой лагерю.

Среди последних было несколько офицеров, и когда они проходили близко от

них, они услышали, как один из офицеров сказал своим компаньонам по-немецки:

"Я очень хотел бы взять одного из них домой на память!"

Вуд, уезжая, не взял письменного предписания обратиться непосредственно

во французское Бюро, изобретений, которое просило через Государственный

департамент, чтобы его командировали во Францию. Если бы он не пренебрег

этим, это избавило бы его от многих формальностей. Ему пришлось явиться к

начальнику связи Американского экспедиционного корпуса, генералу Рэсселю,

находившемуся в Шомоне. Но он сумел, иногда изображая простака, не знающего

порядков, войти в контакт со своими коллегами-- другими одетыми в форму

профессорами, "овцами в волчьей шкуре".

Дальше следует отрывок "нередактированного" Вуда, касающийся того,

каким делом были заняты военные исследователи в то время. Это -- отчасти

нелепая и в то же время поучительная картина. Вуд рассказывает:

"Одновременно с действительно ценной и полезной работой была масса

бестолковых и сумасшедших изобретений, обычно чрезвычайно сложных

технически, из которых никогда ничего не могло выйти. Мне все это постоянно

напоминало путешествие Гулливера в Лапуту, где полоумные ученые

разрабатывали немыслимые проблемы.

Лаборатории Сорбонны, Нормальной Школы, Коллеж де Франс и других

институтов Парижа были переполнены старыми и молодыми учеными, одетыми в

небесно-голубую форму французской армии, мучившимися над вопросом, как

сделать войну проще, короче или ужаснее.

Капитан Бужье работал над прибором для определения направления, с

которого приближается неприятельский самолет, в котором акустические

колебания падали на два находящихся на определенном расстоянии "рога",

заставляя колебаться два зеркальца, поставленные под прямым углом друг к

другу. Луч света, отраженный одним зеркалом на другое, а последним на экран,

описывал на нем более или менее сложную кривую, которая известна в физике

как фигура Лиссажу, по форме которой можно было определить направление,

откуда исходил звук. Я немного изменил прибор, поместив зеркала ближе друг к

другу и наблюдая маленький источник света непосредственно во втором зеркале.

Французам понадобился инструмент, имитирующий звук аэроплана для испытания

этого и других звукоуловителей. Я сказал им: "А почему бы не взять просто

старый самолет?" (Эта же проблема встала много лет спустя перед

радиостудиями. Эксперты по звуковым эффектам тратили бесплодные дни в

поисках чего-либо, что имитировало бы звук открывающейся и закрывающейся

двери, и наконец все они согласились с тем, что этот звук имитирует в

совершенстве только сама дверь; теперь в каждой студии можно увидеть

маленькую дверь около трех квадратных футов размером, с ручкой, замком и

ключом, на раме, которую можно перекатывать на роликах с резиновыми шипами.

Звук "имитируют", открывая и закрывая ее.) Мое предложение встретило

некоторые возражения, и я примерно за полчаса сконструировал "гудок",

разобрав для этого автомобильный рожок "Стромбос", который действует сжатым

углекислым газом, и вставив между его рупором и звуковой коробкой латунную

трубку около трех футов длиной. Моя конструкция издавала низкую ноту около