Плаваніе изъ Китая къ острову Святыя Елены.

  

   Мы пошли изъ Вампу подкрѣпившись довольно въ Китаѣ отмѣнно хорошею пищею и запасшись всемъ нужнымъ достаточно. Нашему Ботсману, чувствовавшему уже за день до отхода въ себѣ лихорадку, сдѣлалось при самомъ отправленіи гораздо хуже; онъ жаловался на жесточайшую головную боль и почти ничего не могъ говоришь; ибо по большей части лежалъ безчувственъ; отвѣчалъ на мои вопросы весьма смѣшанно, силы его крайнѣ ослабѣли. Рвотное выгоняло много желчи; на другой день сказалъ онъ, что пришелъ опять нѣсколько въ память, a до того ничего не помнилъ. Боль въ передней части головы послѣ рвотнаго прошла, но въ затылкѣ оставалась оная еще нѣсколько дней; нарывной пластырь облегчилъ и сію боль. Начало предвѣщало опасную нервную горячку, рвотное помогло болѣе, нежели я надѣялся; ибо на другой день больной, былъ уже внѣ опасности; сію щастливую перемѣну приписываю я единственно рвотному. Въ нашемъ умѣренномъ климатѣ весьма часто прописывалъ я въ подобныхъ припадкахъ рвотное, но безъ желаемаго послѣдствія; теперь же, когда и внѣшнія обстоятельства явно казались невыгодными, ибо термометръ показывалъ по большей части выше 20°, больной при употребленіи прохладительныхъ средствъ и кислотъ, выздоровѣлъ черезъ двѣ недѣли совершенно; и въ то время, когда находились мы y самаго Экватора, допущенъ онъ былъ опять къ работѣ.

   Подобныя лихорадки нападали на многихъ, но только въ меньшей степени. Жестокая боль во лбу проходила всегда послѣ рвотнаго, такъ, что я оную почиталъ уже признакомъ къ употребленію сего лѣчебнаго средства.

   Уже въ Китайскомъ морѣ удостовѣрились мы въ справедливости извѣстій Капитана Кинга, по коимъ матрозы обоихъ кораблей, возвращавшихся по смерти Кука чрезъ Китай въ Англію, терпѣли много отъ Катаральныхъ припадковъ въ Зондскомъ проливѣ и на пути къ мысу Доброй Надежды. Нашимъ матрозамъ приключались такъ же часто насморкъ, кашель и боль въ горлѣ, въ ушахъ и въ груди; однако всѣ сіи припадки были маловажны, по крайней мѣрѣ неопасны; изъ сего могутъ быть изключены два только случая, кои мнѣ казались сомнительными.

   Въ первомъ случаѣ хотя никакой сильной припадокъ не угрожалъ опасностію, однако состояніе больнаго очень безпокоило меня. Одинъ матрозъ, не природный Россіянинъ, a Татаринъ, чрезвычайно мусколоватой и сильной человѣкъ, сдѣлался скучнымъ, жаловался на слабосиліе и непозывъ на пищу, отъ того, что въ немъ дѣйствовала медлѣнная лихорадка. Раздражающія и укрѣпляющія лѣкарства ничего не помогали. Больной напротивъ говорилъ, что ему день ото дня становится хуже, показывалъ мало надежды къ выздоровленію, и наконецъ сдѣлался онъ столько нетерпѣливымъ, что для меня было крайнѣ непріятное дѣло спрашивать его о болѣзненномъ состояніи, и я даже боялся о томъ освѣдомляться. Въ началѣ не жаловался онъ ни на какую боль, но потомъ оказалась оная около сердца и тягость въ правомъ боку; я предполагалъ медлѣнно произходившее воспаленіе печенки, каковая болѣзнь приключается часто въ жаркомъ поясѣ. Тогда началъ онъ принимать внутрь коломель, (сладкую ртуть), a правой бокъ натирать меркуріальною мазью. При таковомъ лѣченіи тягость и непріятное чувствованіе прошли; дѣйствительной боли въ правомъ боку не было; напротивъ того оказалась оная во всѣхъ членахъ, однако продолжалась только около двухъ дней. Видя, что онъ отъ дѣйствія на низъ сдѣлался очень слабымъ, остановилъ я употребленіе меркурія. Настоенное вино каскариллою и нефшою произвели тогда очень хорошее дѣйствіе, какого въ началѣ болѣзни отъ сихъ средствъ не оказалось. Лице больнаго сдѣлалось веселѣе; онъ отвѣчалъ на мои вопросы ласковѣе; и какъ онъ смотря на меня улыбался, то я и удостовѣрился, что онъ скоро выздоровѣетъ, въ чемъ и не ошибся.

   Второй случай, какъ мнѣ казалось, состоялъ въ воспаленіи легкаго. Больной, которой былъ человѣкъ чрезвычайно веселаго нрава и забавлялъ часто своихъ товарищей острыми расказами и словами, жаловался на боль въ спинѣ и груди. Мнѣ казалось, что сія боль была ревматическая, a потому и предписалъ ему принимать Доверовъ порошокъ и запивать теплымъ чаемъ; на другой день боль и колотье увеличились, пульсъ сдѣлался слабѣе, однако я не рѣшился пустить ему кровь, a употребилъ декоктъ изъ сенеги и порошокъ изъ сладкой ртути и сахара; по двукратномъ дѣйствіи на низъ, чувствовалъ онъ облегченіе, но когда ночью дѣйствовало еще нѣсколько разовъ на низъ, то ему опять хуже сдѣлалось. На другой день было дыханіе чрезвычайно тяжелое; его грудь стѣснялась столько, что онъ почти задыхался; лежа, не могъ вовсе дыхать, но сидя на стулѣ, дыхалъ нѣсколько легче. Я полагалъ, что открытіе крови было бы, по видимому, единственнымъ средствомъ къ спасенію его жизни, однако притомъ думалъ, что оное, будучи учинено не къ статѣ, могло бы стоить ему такъ же жизни; но мнѣ надобно было тогда скоро рѣшиться.

   Открытіе крови отвергъ я по слѣдующему разсужденію: больной во время бытности на берегу имѣлъ привычку иногда повеселиться, т. е. напиться до пьяна. Сохраняемый строго на кораблѣ порядокъ не допускалъ его веселиться таковымъ образомъ около трехъ мѣсяцовъ (сіе случилось не задолго до прихода нашего къ острову св. Елены). Мнѣ казалось, что легкое находилось въ разслабленномъ, a не въ напряженномъ состояніи, слѣдовательно потребны были раздражительныя лѣкарства, a не уменьшеніе крови; что бы таковое мнѣніе мое было совершенно справедливо, въ томъ я конечно не могъ быть удостовѣренъ; по чему и не безъ внутренняго безпокойства прописалъ для него камфору и портвейнъ; при семъ имѣлъ я намѣреніе, какъ скоро сіи средства въ пользу не подѣйствуютъ, прибѣгнуть вдругъ къ москусу; однако больному по полудни уже сдѣлалось лучше. На другой день пилъ онъ портвейнъ и пуншъ, и сіе самое подѣйствовало столь превосходно, что по прибытіи нашемъ къ острову св. Елены, сдѣлался веселый нашъ Кургановъ совершенно здоровымъ. На пути отъ острова св. Елены къ Копенгагену приключился ему опять подобный припадокъ, но которой былъ гораздо слабѣе, тогда впалъ онъ въ ипохондрію и плакалъ; однако портвейнъ и пуншъ опять ему помогли.

   Многіе врачи и путешественники описали употребленіе ртути въ жаркомъ поясѣ весьма опаснымъ. Я употреблялъ ее во всѣхъ широтахъ и при томъ не только въ венерическихъ болѣзняхъ, но и въ другихъ случаяхъ, въ коихъ признавалъ ее полезною, однако всегда безвредно, наблюдая только притомъ всякую предосторожность; впрочемъ я примѣтилъ, что при долговременномъ пребываніи въ морѣ дѣйствуетъ она гораздо скорѣе на слинныя во рту желѣза. Сіе примѣчаніе помѣщено мною здѣсь по тому, что я на пути изъ Китая къ острову св. Елены употреблялъ ртуть очень часто.

   Островъ св. Елены поставило всеблагое Провидѣніе какъ бы уединенно въ безземельной южной части Атлантическаго Океана, по видимому для того, что бы утомленные мореплаватели, идущіе изъ Индійскаго моря и не имѣющіе щастія пристать къ мысу Доброй Надежды, находили на немъ нѣкоторое ободреніе, бъ коемъ и намъ была великая нужда; мы смотрѣли на мысъ Доброй Надежды, какъ Моисей на обѣтованную землю, но должны были пройти мимо по причинѣ слишкомъ поздняго времени года.

   Долговременныя плаванія производятъ въ тѣлѣ чрезвычайное раздраженіе; вѣчное, такъ сказать, единообразіе становится наконецъ весьма противнымъ; мысли совсѣмъ разстроиваются; и естьли произойдетъ споръ о самой малѣйшей бездѣлицѣ, то оной тотчасъ начинается горячо, a часто и съ огорченіемъ; послѣ чего спорившіе за ничто досадуютъ, ворчатъ и другъ съ другомъ не говорятъ ни слова цѣлую недѣлю. Но коль скоро удастся имъ быть на берегу; то всякая досада забывается; они смотря другъ на друга улыбаются и говорятъ между собою ласково, сообщаютъ взаимно свои замѣчанія и наслаждаются всемъ сугубо по тому, что любезные ихъ сотоварищи пріемлютъ въ томъ участіе. Ни въ единомъ изъ всѣхъ тѣхъ мѣстъ, гдѣ намъ случалось приставать, не чувствовали мы столько удовольствія, сколько на островѣ св. Елены. Ибо хотя сей островъ состоитъ изъ одного голаго камня, хотя видъ его страшенъ и ничего не обѣщаетъ, однакожъ по прибытіи въ городъ Сентъ Джамесъ радость наша была неожидаема. Мы нашли здѣсь красивый, чрезвычайно чистый городокъ, жителей въ пріязненности предупредительныхъ; они казались совершенно спокойными и щастливыми; мы увидѣли молодыхъ благообразныхъ женщинъ въ бѣломъ платьѣ; милыя, чисто одѣтыя дѣти произвели въ насъ особенно пріятныя чувствованія; ясная погода и тихій вечерній вѣтерокъ еще болѣе усугубляли наслажденіе; все представилось въ превосходномъ видѣ; когда сдѣлалось темно, мы услышали поющихъ во многихъ домахъ молодыхъ женщинъ и пѣніе ихъ сопровождалось игрою на фортопіанѣ. Сколь великая противоположность во всемъ семъ въ сравненіи съ Китаемъ, Японіею и Камчаткою. Намъ казалось, что мы перенесены были въ волшебное царство. Чемъ живѣе было наше удовольствіе и веселіе, тѣмъ жесточае поразило насъ чрезвычайно печальное произшествіе, какое токмо могло приключиться во все время нашего путешествія. Поутру на третій день по нашемъ туда приходѣ, потребовали меня внезапно на корабль, на которой я немедлѣнно прибывъ увидѣлъ, что одинъ изъ нашихъ офицеровъ застрѣлился въ своей каютѣ. Въ оставленныхъ имъ письмахъ винилъ онъ большую часть изъ насъ, будто бы мы были причиною его смерти. Капитанъ прочиталъ писанное къ нему письмо прежде всѣхъ. Напрасной упрекъ, яко бы онъ одинъ былъ виновникомъ смерти сего нещастнаго, такъ его поразилъ, что всѣ наши представленія, что бы не уважать нимало тѣмъ, что покойникъ въ разстроенномъ душевномъ состояніи своемъ написалъ, не могли въ началѣ его успокоить. Въ прочихъ письмахъ называлъ онъ такъ же каждаго единственнымъ виновникомъ его смерти, и даже будто бы я одинъ былъ причиною оныя, подавъ первый поводъ къ тому, что начали ему дѣлать разныя досады и будто бы въ Зондскомъ проливѣ хотѣли его отравить ядомъ.

   Жаль, что сей молодой человѣкъ окончалъ свою жизнь столь нещастнымъ образомъ. Онъ былъ весьма искусный морской офицеръ, въ чемъ свидѣтельствуютъ Капитанъ и прочіе офицеры. Сіе произведенное тогда въ дѣйство самоубійство, уже давно имъ замышляемое, какъ то видно изъ его писемъ, показалось мнѣ тѣмъ удивительнѣе, что онъ на канунѣ былъ на берегу весьма веселъ. Мы пристали y одного Маіора Сила, y котораго была дочь около 5 лѣтъ, веселая, любезная дѣвочка; онъ игралъ съ нею почти безпрестанно и давалъ ей конфекты; въ вечеру прохаживался со мною въ публичномъ саду, и, говоря о сей веселенькой дѣвочкѣ, сказалъ, что онъ дѣтей очень любитъ {Въ оставшихся послѣ него бумагахъ пишетъ онъ самъ, что имѣлъ намѣреніе застрѣлиться на берегу за день прежде, но дѣвочка сія ему въ томъ помѣшала.}. Мы любовались съ нимъ бывшею тогда прекрасною погодою, пріятнымъ тихимъ вѣтеркомъ и великолѣпіемъ яснаго и звѣздами испещреннаго неба. Не возможно, что бы онъ со мною могъ такъ разговаривать и именно съ нѣкоторымъ изліяніемъ чувствительнаго сердца, если бы онъ въ сіе время дѣйствительно. Думалъ, что я хотѣлъ его отравить ядомъ въ Зондскомъ проливѣ. Надобно думать, что меланхолическія его мечты были періодическія, и посѣтили его какъ бы параксизмы; потому то онъ, для исполненія своего намѣренія, выпилъ по утру цѣлую бутылку ликеру, впрочемъ былъ всегда чрезвычайно умѣренъ и никогда не употреблялъ крѣпкихъ напитковъ.

   Но какъ уже не льзя перемѣнить того, что случилось, то Капитанъ Крузенштернъ приказалъ дѣлать приготовленія къ погребенію сего нашего нещастнаго товарища, которое и воспослѣдовало на другой день по полудни со всѣми воинскими почестями со стороны гарнизона. Англинской священникъ говорилъ въ церкви надгробную рѣчь, a Капитанъ велѣлъ поставить на могилѣ камень съ сею надписью;