Глава 2. Русская философия и мировая культура

4.2.1. Феномен русской философии

Вопрос о специфике русской философии стал сегодня, в эпоху бурных дискуссий о путях дальнейшего развития восточнославянского мира, одним из самых актуальных. Его злободневность определяется глубинной связью русской философии с общим строем отечественной культуры, ее прошлым, настоящим, и, самое главное, выбором достойного будущего. Перефразируя Гегеля, который писал, что «философия есть эпоха, схваченная в мысли», мы можем утверждать, что «философия есть нация, схваченная в мысли». Анализ национальной философии позволяет глубже осмыслить сущностные признаки народа, ее создавшего, понять его мечты, надежды и идеалы, масштабней осознать специфику пройденного исторического пути. Национальная философия представляет собой концентрированное выражение духовного опыта нации, ее творческого гения и созидательного интеллектуального потенциала, воплотившегося в разнообразии духовной и материальной культуры.

Под русской философией в широком смысле мы понимаем всю совокупность философских идей, образов, концепций, присутствующих в целостном контексте отечественной культуры, начиная с возникновения и до сего дня. Их анализ, проведенный в историко-философских и культурологических исследованиях, показал, что русская философия обладает всеми необходимыми характеристиками для отнесения ее к национальному типу. Русская философия самобытна по источникам, характеризуется рядом специфических черт и образует вполне самостоятельную интеллектуальную традицию. По своему происхождению русская философия едина с западноевропейской философией. Как русская, так и западная философия своим источником имеют философскую мысль античности. Однако это обстоятельство не исключало возможности их разнонаправленного развития. Все дело здесь заключается в том, что античная философия была чрезвычайно и глубоко разноплановой.

Так, западноевропейская философия выросла на почве западно-римской культуры с такими ее специфическими признаками как рационализм, приоритет формального права над этической регуляцией общественных отношений, индивидуализм, стремление к абстрактной, чисто интеллектуальной систематизации взглядов и т.п. Славяно-русская философия генетически связана с эллинистическим Востоком, а точнее говоря, с так называемым «византизмом», особым типом духовной культуры, сформировавшимся в Восточной Римской империи, с духовным наследием восточных Отцов Церкви и др¹. Из этих источников были восприняты знания, наполненные наукой и философией античной Греции. Постепенно на основе синтеза автохтонного (самобытно-местного) и усвоенных византийских образцов выработался особый тип православной культуры и соответствующей ей философской мысли. Главные темы и основные способы их решения русская философия получила из рук православной культуры, и, следовательно, специфика русской философии детерминирована христианским вероисповеданием в его православной форме. А в Средневековье религия, как известно, играла определяющую роль в формировании мировоззрения. Существенное воздействие оказала она и на философское мышление. Тем самым источники европейской и русской философии – это разные интеллектуальные традиции, обусловившие, в конечном счете, самостоятельные линии философского процесса.

Немаловажно отметить, что большое влияние на становление западноевропейской философии и культуры, начиная с VIII века, оказал Арабский халифат, территория которого занимала значительную часть Европы. Причем арабские авторы (Авиценна и др.) были не только посредниками, познакомившими западноевропейское средневековье с произведениями древнегреческих философов и ученых, а именно учителями и воспитателями. До усвоения арабских инвестиций (с VIII по XI вв.) западноевропейское средневековье, согласно А. Койре, представляло собой эпоху политического этнополитического и интеллектуального варварства.

Рассмотрение славяно-русской философии как самостоятельного геосоциокультурного типа теоретически и практически чрезвычайно важно, поскольку и может служить методологическим основанием для исследования историко-философского процесса восточнославянских государств. Россия – философская страна. Русские люди могут гордиться своей национальной философией, особенно если иметь ввиду вершины ее развития и отдельные, наиболее яркие ее достижения. Так, в конце ХIХ–начале ХХ веков, во время «Русского религиозно-философского ренессанса» – Россия стала центром развития мировой философии, «законодательницей мод» в мире в области философской мысли. «Русский религиозно-философский ренессанс» – это небывалый взлет философского духа. Или взять философию русского космизма. Русские философы-космисты, предвосхитили современную коэволюционную парадигму науки – идею соразвития человека, социума, природы и выдвинули свою социокультурную альтернативу западноевропейскому антропосоциоцентризму, отрывающему человека от природы, социум от космоса, западным принципам жизнеустройства, породившим эгоистически потребительское отношение к миру. Отстаивая идею мира как живого целого, они тем самым подготовили почву для утверждения в современной науке чрезвычайно перспективной гипотезы о самоорганизующемся космосе, выступающем не как мертвый механизм, а живой организм. В этом их непреходящая заслуга.

В наше время интерес к русской философии определяется следующим обстоятельством: во всем мире эйфория от успехов науки и техники сменяется разочарованием и поиском новых ценностей и ориентиров. Русские мыслители в целом позитивно относившиеся к науке, тем не менее не считали ее универсальным средством обновления жизни. Главный упор они делали на нравственное самосовершенствование человека, поиски правды, включающей открытые не только истины, но добра и красоты. Русские философы отнюдь не отбрасывали западную культурную традицию, напротив, они всячески использовали ее возможности, пытались органически включить европейские философские идеи в свое миропонимание, но при этом категорически настаивали на том, что, чисто инструментально-потребительское отношение к природе опасно, имеет свои пределы. Так, стремясь преодолеть крайности восточной и западной культуры (в частности, крайности индивидуализма и коллективизма), русские философы не отрицали значение различных форм человеческой активности, но при этом пророчески предостерегали от широкомасштабной эксплуатации природы, предсказывали катастрофические последствия такой практики.

Русская философия обосновала чрезвычайно плодотворный принцип онтологического равенства космоса и человека. И в этом смысле она не разделяла в чистом виде ни традиций восточной культуры, в рамках которой ценность природы доминирует над ценностью человека, а человеческая активность сориентирована почти исключительно вовнутрь, на самовоспитание и самоограничение с целью адаптации к внешней действительности, ни традиций западной культуры, где ценность человеческой личности доминирует над ценностью природы, а человеческая активность направлена вовне, на преобразование окружающего мира. Философия русского космизма также отвергла как мировоззренческие установки Востока на всеохватывающий коллективизм, так и установки западного сознания на эгоцентрический индивидуализм. «В ней, – как подчеркивает В.С. Степин, – была предпринята попытка проанализировать достаточно противоположные подходы и предложить идею корреляции двух различных векторов человеческой активности»¹.

Русская философская мысль должна сегодня пережить второе рождение, стать культурной реальностью нашего времени и, вместе с тем, философией будущего. Известный российский философ А.В. Гулыга пишет: «Русская идея – это предчувствие беды и мысль о всеобщем спасении… Русская идея имела целью объединить человечество в высокую общность, преобразовать в фактор космического развития. Сегодня русская идея (порой под другими именами) возрождается, наполняя особым смыслом наше потускневшее автомобильно-электронное бытие… Русская идея порождена духовной потребностью русского народа в самоопределении, в поиске собственного места в ансамбле других народов… Она представляет собой прежде всего духовно-культурную проблему, выражающую своеобразие и уникальность русского духовного опыта»². В своей действительности русская идея зовет к спасению нравственности и возрождению человеческого в человеке. Русской идее внутренне, органично присущи те ценности, в которых сегодня больше всего нуждается человечество. В исторической перспективе она может оказаться в высшей степени соответствующей экологическому императиву, способной дать миру то, чего сегодня ему никто не предлагает. В ней содержатся такие высокие цели и смыслы, к которым несомненно обратится человечество для того, чтобы сохранить жизнь на нашей Земле.

В чем же конкретно проявляется своеобразие русской философии и каковы ее основные достижения?

Будет правильным сформулировать центральную идею русской философии следующим образом: единство во всем многообразии его проявлений. Чего бы ни касалось, в чем бы ни проявляло себя русское мышление – будь то познание и отношение к природе, художественное творчество, религиозная вера, общественный и частный быт, и, конечно, философия, – всюду мы прослеживаем попытку реализовать эту идею единства во всей ее возможной полноте. Огромная важность идеи единства и неповторимый характер ее реализации в русской философии привели к формированию особого понятия, не имеющего аналогов в других языках. Этим понятием является цельность, отличающееся от понятия целостность. Целостность – это единство, которое создается на основе того или иного противоречия, а единство, которое существует изначально – это цельность. В целостности единство всегда является как бы итогом сложения, соединения противоречий и потому имеет вторичный характер. Напротив, когда мы говорим о цельности, то единство здесь всегда является исходным первоначалом, формообразующим принципом любого процесса или предмета.

Русские философы поставили проблему, которую сегодня называют «интерсубъективностью», – проблему взаимосвязи действующих и переживающих человеческих индивидуумов. Поиски единства общего и единичного при сохранении полного богатства последнего, выдвижение и осмысление понятия соборности, путей достижения соборного единства народа, попытка связать разрозненные точки бытия в единый живой организм, постигаемый не только разумом, но и душой, сердцем, устремленность к культурному универсализму – все это рельефно отличает русскую философию от западноевропейской философии.

Если главное для русской философии заключалось в осмыслении нравственных оснований жизни, в стремлении к «всемирной любви» (К. Леонтьев), в способности к «всемирной отзывчивости» (Ф. Достоевский), в жажде «безусловной справедливости» (Вл. Соловьев), в поиске «абсолютной правды» (Н. Бердяев), в искании «абсолютного добра» (Н. Лосский), то для западноевропейской философии все это – глубокая периферия. Главное для нее состоит в поиске абсолютной истины, в исследовании проблем логики и гносеологии. Не удивительно поэтому, что такой фундаментальный для русской философии термин как «соборность» вообще отсутствует в западноевропейской философии.

Второй особенностью русской философии, определяющей ее неповторимое своеобразие, является стремление к практическому изменению жизни в соответствии с идеалом. Русские мыслители избегали отвлеченного теоретизирования, выступали против «бездельного знания», против построения систем ради самого конструирования. Все теории «философии для философии» и «искусства для искусства» решительно отвергаются русской мыслью, а в качестве основного ставится вопрос «Что делать?»¹. Тем самым, духовное творчество русских философов направлено на совершенствование земной жизни. Изменить жизнь в соответствии с таким идеалом, который выражает ее собственный внутренний смысл (при самом разном его понимании) стремились и религиозные мыслители, и революционные демократы, и славянофилы, и западники. Особенно ярко эта черта проявилась в философии истории в виде знаменитого русского мессианизма – стремления к спасению мира и человека.

Принципы едино-цельности и практически-нравственной ориентированности русской философии предопределили специфику всех ее отраслей и направлений, а также выбор проблем, на многие десятилетия и даже столетия ставших центральными темами русской мысли. Такими темами, без сомнения, являются тема человека и тема истории. Вопрос о человеке всегда был настолько важен для восточнославянской духовной культуры, что выдающийся историк русской философии и самостоятельный мыслитель В.В. Зеньковский писал: «Если уж нужно давать какие-либо общие оценки русской философии, ...то я бы на первый план выдвинул антропоцентризм русских философских исканий. Русская философия не теоцентрична (хотя в значительной части своих представителей глубоко и существенно религиозна), не космоцентрична (хотя вопросы натурфилософии очень рано привлекали внимание русских философов) – она больше всего занята темой о человеке, его судьбе и путях...»². Здесь во избежание недоразумений надо отметить, что Зеньковский говорит не о возрожденческом антропоцентризме, который был совершенно чужд и даже враждебен русским мыслителям, но о «царском месте» проблемы человека в их построениях. Опираясь на вышеуказанные принципы, отечественные философы стремились понять человека в единстве всех его сторон: тела, души и духа, не абсолютизируя и не отрывая искусственно какую-либо из них. В области душевной жизни они стремились найти путь к гармоничному единству разума, воли, эмоций, нравственного чувства, религиозной веры, эстетического переживания. Но стремление к гармонии не означало уравнивания всех составляющих души: особое место отводилось нравственности как определяющему качеству человека. «Я стыжусь, следовательно, существую, не физически только существую, но и нравственно, – я стыжусь своей животности, следовательно, я еще существую как человек»¹, – перефразирует В. Соловьев Р. Декарта. Именно нравственность «стягивает» воедино и придает конструктивную направленность всем силам души, образуя то качество, которое древние называли «humanitas».

Следующей важнейшей проблемой русской философии является тема истории. С того момента, как в России пробуждается философское миросозерцание, оно развивается под знаком напряженного интереса именно к философско-исторической проблематике – к вопросам о смысле, начале и конце истории, о всеобщих началах человеческой культуры, об исторической миссии сначала Святой Руси, позже Великой России. В этом смысле, как отмечал В.В. Зеньковский, вся русская философская мысль «сплошь историософична»; ее важнейшим предметом была проблема российского исторического бытия в его связи с мировым историческим процессом. Отечественная философская мысль никогда не была «чистым познанием», бесстрастным теоретическим постижением истины. Вопрос об истине для нее всегда выступал в специфическом виде – не только в смысле теоретической адекватности образа исторической действительности, но и в соотнесении с категорией «правда», несущей в себе большой нравственно-этический импульс. Эта черта, как считал Франк, связана с «конкретным интуитивизмом русской философии», с постоянными поисками нравственной правоты исторического бытия, с желанием не только понять мир, но и преобразовать его в соответствии с принципами справедливости. Поэтому в широкий научный обиход вошло понятие историософии («мудрость истории») с фиксацией своего собственного оттенка. Понятие историософии, акцентирующее идею софийности (высшая премудрость), несло оттенок метаисторичности и ориентировало на поиск сверхчувственных абсолютных оснований человеческой истории.

Причина историософичности русской мысли находится в самом строе и духовной направленности русской культуры в целом. Центральное место темы общества и истории в русской философии детерминировано основными идеями и принципами православного мировоззрения. Христианское мировоззрение, вопреки расхожим представлениям, глубочайшим образом пронизано идеей историзма – устремленностью к преображению социального мира. Задачей человека является высвобождение светлого начала, заложенного Творцом в материальном мире. Православный космизм строится на основе доверия к устройству мира как задуманному и устроенному не по технологическому умыслу, а по вдохновению – «добро зело», прекрасно. Но эта гармония и свет нуждаются в деятельном раскрытии и оформлении. Не покорить, не закабалить природное вещество, а высветлить содержащееся в нем иное, высшее начало, раздуть тлеющий в земных телах небесный огонь – вот призвание человека.

Восточнославяно-русская философская традиция, начиная по меньшей мере с Г. Сковороды, выявила принципиально отличное от западноевропейской отношение к познавательным возможностям разума (рацио), к проблеме рациональности в целом. Известно что западноевропейская философия, традиционно (начиная с Нового времени) преимущественно ориентировалась на разум (рацио) как основной принцип всего миропонимания и которая, соответственно, все то, что не укладывалось в границы и схемы этого разума (чувство, интуиция, образ, символ, мистическое озарение и т.д.) воспринимала как чистый вымысел, субъективное человеческое переживание и отбрасывала как обузу. Мир в результате такого подхода становился обездушенным и механическим (расколдованным), загнанным в понятийную категориальную сетку. Рассудочные понятия и абстрактные категории, исходя из которых рационализм пытается осмыслить и воспринять мир, неизбежно, в силу своей природы, схематизируют красочную полноту живой действительности, для них непостижимо божество индивидуального (в том числе и отдельной живой личности), уникального, неповторимого.

Доминирующей тенденцией самобытного русского философского мышления было стремление к постижению тайных глубин космоса и человеческого бытия не посредством сведения их к логическим понятиям и определениям, теоретическим схемам (что явно преобладали в западноевропейской философии), а посредством конкретного и живого разума, интуиции, силы воображения и духовного прозрения. Русские философы, за редким исключением, не испытывали охоты заниматься логическим оттачиванием понятий и категорий.

Русская философская мысль, прежде всего мысль религиозно-идеалистического толка, в конце ХIХ века буквально уперлась в сложный и весьма принципиальный вопрос – не оказалась ли современная им философия свидетельницей и соучастницей подмены разума мертвящей расчетливостью, мудрости – бездушным прагматизмом. Для русских философов неприятие традиционного классического рационализма было если не всеобщей, то весьма ярко выраженной чертой. Многие русские философы квалифицировали рационализм как ущербную форму философствования, как «умную хитрость», в отличие от подлинной философской мудрости. Так Н. Бердяев считал, что «Малый разум» (ratio) встал над «Большим разумом», расчленил живую целостность бытия, остудив его теплоту. Подорвав доверие к живому опыту, надев на него «рационалистический намордник» и навязав бытию жестко его детерминирующие категории и нормативы, «малый разум» тем самым, явил собой откровенную попытку искусственного конструирования реальной действительности из логических категорий, возложив на себя при этом исключительно полицейские функции.

Характерное для рационализма возвышение интеллекта и полное пренебрежение духовными качествами, интерпретация истины как ненравственной ценности, ориентация исключительно на выгоду и расчет давали основания русским религиозным философам упрекать рационализм в абсолютной нефилософичности, видеть в нем болезнь знания. Не принижая в целом значимости разума, русские философы, тем не менее, интерпретировали как ложные те концепции знания, в которых субъект тщетно пытается проникнуть в нерациональный объект с помощью рациональных средств. Отсюда – их обостренный интерес к «сверхрациональному» в постижении бытия, к интуиции и мистическому озарению. В принципе, если отвлечься от всяких методологических и логических просчетов, а также от полемической заостренности, идея «сверхрациональности» содержит в себе стремления к восстановлению духовного статуса разума, понимание того, что только одухотворенный разум, а не уверенный в своей самодостаточности инструментальный ум есть действительно высшая человеческая ценность. По большому счету нельзя также оспорить убежденность русских религиозных философов в том, что духовность выступает не только как основа, условие социального бытия людей, но и как гарантия самосохранения человеческого рода, и что только духовная жизнь как имманентное свойство человеческого бытия может быть действительно разумной. По сути дела, русские философы впервые в мировой общественной мысли содержательно и комплексно поставили вопрос о сбалансированности в жизни людей духовных и рационалистических начал, проблему глубинного синтеза чувств и разума, разума знающего и умеющего и разума осмысляющего и самого себя ограничивающего.

В качестве основного инструмента познания и отношения к миру русскими мыслителями рассматривался не односторонний ratio, но целостное сердце. Категория «сердце» приобрела в нашем культурном пространстве исключительно важный смысл. Общий пафос русской философии, ее стремление не к дискурсивно-рассудочной, но к эмоционально-взволнованной манере изложения мыслей, образов и концепций требовал особого понятийного аппарата, в должной мере выражающего их содержание. Экзистенциально-напряженный, нравственно-впечатлительный характер русской философии, ее постоянное вопрошание о смысле человеческого существования, о судьбе Отечества и о ходе мировой истории, о добре и зле делали невозможным или, по крайней мере, резко затрудненным использование понятийно-категориального строя западноевропейской рационалистической философии.

Русскую философию с самого начала ее развития привлекала линия Платона и неоплатоников в ее христианизированном виде, где любви, эросу, сердцу уделено повышенное внимание. Глубокое усвоение христианского платонизма понятно и объяснимо. Славянская душа в своих сокровенных чаяниях стремится к абсолютному, беспредельному, вечному, возвышенному, прекрасному, что невозможно выразить в конечных определениях рассудка, но можно постичь иррациональным, а скорее, сверхрациональным путем сердечного познания. Но сердечное познание – это не субъективно-волюнтаристское конструирование образов и смыслов, оторванных от действительности, это сложнейший процесс проникновения в сокровенные тайны бытия, куда калькулирующему разуму «вход воспрещен».

Таким образом, средством познавательного и практического отношения человека к миру в русской философии считается сердце. Разумеется, сердце понимается не как орган кровеносной системы, но как средоточие душевно-духовных сил человека, как физически неуловимое, но реально существующее, жизнеопределяющее, регулирующее место, где сходятся невидимые нити, связующие воедино все органы и функции человеческого естества, интенции души, устремления духа. Так же как душа и дух, сердце неосязаемо и невидимо, но столь же реально. Сердце мыслится как единое начало телесной, душевной и духовной жизни, как исток мыслей, чувств и действий, как «седалище» всей жизненной активности. Познать «всем сердцем» – значит понять всецело, наиболее глубоко и сокровенно. Атрибутом сердечной мысли является любовь – движущее начало сущего. В христианской традиции, глубоко воспринятой русской мыслью, любовь есть космическая сила, пронизывающая бытие, покрывающая и оправдывающая все. В любви человек постигает смысл своего существования, преодолевает конечность и эгоизм частной жизни, ощущает интимную сокровенную общность с бытием.

Следует отметить, что иррационалистическая тенденция имела место в развитии философии Западной Европы. Действительно, Паскаль и Мальбранш, например, противопоставляли науке и возникшему на его основе рационализму Декарта веру, призывали жить верой в Бога, а Э. Шефтсбери и Ф. Хатчесон противопоставляли рационализму, «холодным построениям рассудка» устремленность к доброте и прекрасному, красоту и бескорыстие «высших чувств», а образом подлинного постижения сущности бытия считали не науку, а искусство.

Однако все дело в том, что воззрения отмеченных мыслителей не оказывали какого-либо существенного влияния на магистральный путь развития западноевропейской философии, были явно маргинальны и не делали погоды в философском климате того времени. Западноевропейская цивилизация в своем развитии ориентировалась на совершенно другие мысли и ценности. Впервые доминирующее положение рационализма в западноевропейском философствовании лишь в какой-то степени поколебали философский иррационализм Шопенгауэра и Ницше. При этом следует отметить, что иррационализм Шопенгауэра и Ницше выступил почти исключительно в форме волюнтаризма, ставил на место разума волю. Русская же духовность обнаружила совсем другие ориентиры. Она противопоставила рациональному знанию и иррациональной воле (высшим, самым зрелым проявлениям европейского духа) «несовременные мысли», «архаические» понятия любви, стыда, совести, т.е. «философию сердца»¹. Все это, как ни странно может показаться на первый взгляд, позволило русской культуре опередить свое время, выдвинуть целый ряд идей, адресованных постиндустриальной цивилизации XXI века. Это прежде всего идеи космизма, всечеловеческого единения, соборности, ненасилия и т.д.

Русские философы показали, что зло может быть преодолено в душе человека изнутри. Не рациональные модели и внешние схемы, не стремление извне «осчастливить» других, а внутренний «подвиг», то есть жизнь в соответствии со своей совестью и человеческой нравственностью, осознание собственной ответственности и собственного долга есть условие гуманизации и совершенствования социума. На этой точке зрения неизменно стояли наиболее выдающиеся умы русской философии – С. Булгаков, С. Франк, П. Флоренский и многие другие.

Говоря о специфике русской философии, нельзя не отметить ее тесную связь с другими сферами культуры, зачастую доходящую до взаимопронизанности. Русская мысль существует и в своих собственных формах, но в то же самое время рассредоточена во всем контексте отечественной культуры, склонна к художественному, символическому, иррациональному методам творчества. Так, широко известна теснейшая связь русской философии и литературы. А.Ф. Лосев писал, что «художественная литература является кладезем самобытной русской философии. В прозаических сочинениях Жуковского и Гоголя, в творениях Тютчева, Фета, Льва Толстого, Достоевского, Максима Горького часто разрабатываются основные философские проблемы, само собой в их специфически русской, исключительно практической, ориентированной на жизнь форме. И эти проблемы разрешаются здесь таким образом, что непредубежденный и сведущий судья назовет эти решения не просто «литературными» или «художественными», но философскими и гениальными»¹. Русская мысль воплотила себя не только в вербальном творчестве, но и в художественно-образной форме. Крупный философ начала ХХ века князь Е.Н. Трубецкой назвал свою работу о русской иконописи «Умозрение в красках». В ней он показал, что еще до немецкой классической философии русские иконописцы-мыслители выразили идею троичности мироздания, историчности душевно-духовной жизни и многое другое. Русская икона – это культурный феномен огромной ценности, гармонично соединяющий эстетические и философские достоинства. В православном зодчестве мы также находим богатую и глубокую мысль. Храм был не только местом молитвы, но и объемной моделью космоса и социума с особой системой росписи и организации пространства. Если западный средневековый гений создал вербальную Summa theologiae Св. Фомы Аквинского, то древнерусский – уникальный высокий иконостас, невербальный аналог подобного творения, выраженный эстетическими средствами.

В целом русская философская мысль характеризуется гениальными как экологическими, так и культурологическими предвосхищениями. Это, прежде всего, завещанное ею предостережение миру об опасности безудержного технологического активизма (индустриальное насилие над природой) и революционистских социально-утопических экспериментов (политическое насилие над жизнью человечества). (Революционно-демократическое направление в русской философии мы сознательно оставляем в стороне, поскольку оно, хотя и оказало в силу ряда причин мощное воздействие на историческую судьбу России, в целом являло собой периферию западноевропейского философствования, было в основном результатом подражания и не определяло ту специфику и содержание русской философии, которые и сегодня обусловливают ее значимость и вызывают к ней интерес.)

Надо отметить, что наиболее выдающиеся представители русской религиозно-философской мысли с гениальной прозорливостью осмыслили опасность рационалистических притязаний на ускоренное преобразование социальной жизни, первыми в мировой общественной мысли ясно осознали всю катастрофичность попыток изменения человечества и человека посредством перевоссоздания «социальной среды» на основе заранее сконструированного умозрительного плана, проекта.

Ф.М. Достоевский, например, в ряде своих произведений с присущей ему глубиной показывает, что попытки сторонников преобразования социальной среды найти как можно более простую формулу – «табличку», которая позволит обеспечить человеческое счастье, в принципе несостоятельна: общественная жизнь не подвергается каким-либо заранее запланированным, мгновенным улучшениям, а постепенно совершенствуется, стихийно. Это происходит потому, что общество представляет собой организм, имеющий свою внутреннюю логику развития. Всякие произвольно-внешностные манипуляции с этой целостностью вредны и губительны. Попытки такого рода ассоциируются у Достоевского с «математикой», примитивной механикой, не принимающей во внимание сложность человеческого бытия, рассматриваются им как рациональная гордыня.

Чем объяснить такую разнонаправленность западноевропейской и славяно-русской философских традиций в отношении к рационализму, познавательным возможностям разума? Философия всегда так или иначе выступает как форма национального самосознания, резюмирует черты индивидуальной истории того или иного народа. Образование интеллектуальной традиции (духа народа) – закономерный результат пространственно-временной дифференциации человеческих общностей под влиянием становления и развития национальности, «...этой естественной основы всякой живой жизни» (Г.В.Ф. Гегель). Это в полной мере касается восточнославянских народов и их культуры.