2.11 Владимир Набоков и Джеймс Джойс

Не нуждается в очередном подтверждении тот факт, что каждый литератор по-своему уникален и неповторим. Однако недаром существуют литературные течения, детальным исследованием которых занимаются литературоведы.

Обратимся к одному из важнейших вопросов теории литературы — к вопросу формы и содержания и их соотношения.

«Произведение искусства есть явление не природное, а культурное, а это значит, что в основе его лежит духовное начало, которое, чтобы существовать и восприниматься, непременно должно обрести некоторое материальное воплощение, способ существования в системе материальных знаков. Отсюда естественность определения границ формы и содержания в произведении: духовное начало — это содержание, а его материальное воплощение — форма.

Содержание литературного произведения мы можем определить как его сущность, духовное существо, а форму — как способ существования этого содержания. Содержание, иными словами, — это «высказывание» писателя о мире, определенная эмоциональная и мыслительная реакция на те или иные явления действительности. Форма — та система средств и приёмов, в которой эта реакция находит выражение, воплощение. Несколько упрощая, можно сказать, что содержание — это то, что сказал писатель своим произведением, а форма — как он это сделал.

Форма художественного произведения имеет две основные функции. Первая осуществляется внутри художественного целого, поэтому её можно назвать внутренней: это функция выражения содержания. Вторая функция обнаруживается в воздействии произведения на читателя, поэтому её можно назвать внешней (по отношению к произведению). Она состоит в том, что форма оказывает на читателя эстетическое воздействие, потому что именно форма выступает носителем эстетических качеств художественного произведения. Содержание само по себе не может быть в строгом, эстетическом смысле прекрасным или безобразным — это свойства, возникающие исключительно на уровне формы.

…

Современная наука исходит из первичности содержания по отношению к форме. Применительно к художественному произведению это справедливо как для творческого процесса (писатель подыскивает соответствующую форму пусть ещё для смутного, но уже существующего содержания, но ни в коем случае не наоборот — не создает сначала «готовую форму», а потом уже вливает в неё некоторое содержание), так и для произведения как такового (особенности содержания определяют и объясняют нам специфику формы, но не наоборот). Однако в известном смысле, а именно по отношению к воспринимающему сознанию, именно форма выступает первичной, а содержание вторичным. Поскольку чувственное восприятие всегда опережает эмоциональную реакцию и тем более рациональное осмысление предмета, более того — служит для них базой и основой, мы воспринимаем в произведении сначала его форму, а только потом и только через неё — соответствующее художественное содержание [42].

Владимира Набокова, отрицавшего свою принадлежность к тем или иным течениям, кружкам, всё же приписывают модернизму, что даёт нам повод рассмотреть его творчество под данным углом зрения, не отрицая, что писатель всё же находился вне времени и рамок, однако, будучи современником модернизма, имеет к нему отношение.

Имеет смысл рассмотрение творчества Владимира Набокова в сопоставлении с творчеством другого автора,—создателя поистине титанического труда —романа «Улисс», признанного одним из самых значительных за всю историю жанра, —Джеймса Джойса.

Одним из столпов набоковского творчества видится нам ранее упоминавшаяся ярко выраженная насыщенность формы (в сравнении с содержанием), находящая выражение и в романе Джойса «Улисс», вместившем в себя целое нагромождение различных литературных стилей и техник, что никак не умаляет художественной ценности текста. Незамысловатый, казалось бы, сюжет на глазах читателя «раздувается» в полновесное литературное произведение, поражающее как формой, так и содержанием.

Таким образом, общее в творчестве двух авторов определено. Однако их творческие искания, несомненно, имеют знаковые различия, что усиливает интерес к их сопоставлению. Целью такового в данном исследовании является более полное раскрытие смыслов и элементов набоковской прозы.

«Модернизм — направление в искусстве конца XIX — начала XX века, характеризующееся разрывом с предшествующим историческим опытом художественного творчества, стремлением утвердить новые, нетрадиционные начала в искусстве, непрерывным обновлением художественных форм, а также условностью (схематизацией, отвлечённостью) стиля. Модернистская парадигма была одной из лидирующих в западной цивилизации первой половины XX века; во второй половине века она была подвергнута развёрнутой критике» [21].

В литературе модернизм пришёл на смену классическому роману.

«Детали для Набокова — ёлочные игрушки, ткань, создающая атмосферу, разбросанные тут и там без дела, они скорее служили шумным фоном, в гранях которых причудливо преломлялись лучи набоковского гения. У Джойса, наоборот, любая деталь, подхваченная особым творческим вихрем, приходила сначала в движение, и, будучи пропущенной сквозь, занимала строго отведённое ей место, наполненная особым содержанием» [50].Данное утверждение демонстрирует нам полярность двух рассматриваемых авторов. Здесь следует обратиться к мнению Зинаиды Шаховской.

«Признавал ли Набоков себе равными Пруста и Джойса, был ли ему близок Флобер? Помнится, в 1937 году, когда я заметила ему, что в «Приглашении на казнь» уходящая вслед Марфиньке мебель напоминает мне Джойса, он этим обрадован не был» [31].

Всё творчество Владимира Набокова, как и творчество Джеймса Джойса, можно рассматривать как метароман, то есть такой роман, важнейшим предметом которого является сам процесс его развёртывания. Важнейшее место в таком произведении занимает исследование природы самого художественного текста. При этом каждое отдельно взятое произведение можно рассматривать как неоконченное, то есть являющееся лишь определённым этапом, подчинённым общему глобальному процессу. Не приходится сомневаться в множественности дополнений и редактур, внесённых в произведения этих авторов. Более того, рассказы «Круг», «Тяжёлый Дым» являются прямыми и очевидными «спутниками» романа «Дар», что было ранее доказано через наличие явных перекличек. Упомянутый выше роман «Улисс» также претерпел далеко не одно авторское исправление.

Именно эта глобальность и непрерывность творчества является единственным бесспорным и по совместительству более чем очевидным сходством манеры двух авторов. В остальном они всё-таки не сходятся.

«Тема (в единственном числе) книг Набокова — так верно, что писатель всегда пишет одну и ту же книгу, - очень характерна для его личной судьбы» [31].

«…Набоков не только пишет по-новому, он учит также, как читать по-новому. Он создаёт нового читателя. В современной литературе (прозе, поэзии, драме) мы научились идентифицироваться не с героями, как делали наши предки, но с самим автором, в каком бы прикрытии он от нас ни прятался, в какой бы маске ни появлялся» [32].

Обратившись к роману ирландца Джеймса Джойса, отметим деталь, имеющую место и в рассказе Владимира Набокова, рассмотренном ранее, легко восстанавливаемом из контекста высказывания, следующего ниже.

«Тайны, безмолвно застывшие в тёмных чертогах двух наших сердец: тайны, уставшие тиранствовать: тираны, мечтающие быть свергнутыми» [4, c.32].

Роман «Улисс» писался в 1914-ом–1921-ом годах, первая публикация имела место в 1918-ом– 1920-ом годах, причём отдельным изданием книга вышла в 1922-ом [21].

И сам рассказ Набокова «Истребление Тиранов», и уж тем более его сборник «Весна в Фиальте» вышли позднее, из чего можно сделать вывод, что Владимир Набоков мог использовать концепт, изъятый из вышеприведённых строк Джойса; из контекста легко восстановить тот факт, что Джойс сравнивает с тиранами тайны, а Набоков написал рассказ о тиране материальном.

Рассмотрев рассказы Набокова и учитывая его романное творчество, можно отметить, что Набокова от Джойса отличают феноменальная созерцательность, иррациональное начало, такой оксюморон, как «гармония хаоса», причём данное утверждение вовсе не опровергает присутствие перечисленных особенностей в творчестве Джойса. Дело в том, что у Владимира Набокова они выходят на первый план, становясь порой текстообразующими факторами. Известно, что на страницах своих произведений Набоков оставил не одну загадку для потомков, но вместе с тем в его творчестве априорно присутствует непознаваемое, более чем органично вплетающееся в канву набоковского повествования. Из этого следует, что не все его загадки познаваемы, вероятно, не все они даже рассчитаны на расшифровку и не все подлежат ей вообще (ведь возможно, что в отдельно взятых фрагментах прозы писателя эта расшифровка вовсе не предполагалась).

В творчестве же Джойса, в частности, в вышеупомянутом романе «Улисс», пытливому взору внимательного читателя открывается уникальная художественная концепция, своеобразная «сверхсистема», в которой «Богом» является автор, что тоже присуще Набокову, но не в такой степени выдвигается на первый план. При этом Джойс, управляя героями и предметами на страницах всё того же «Улисса», предоставляет читателю значительно более широкие возможности по домысливанию, додумыванию, нежели шахматный игрок Набоков; Джойс приглашает к соавторству, открывая множественность прочтений, в то время как Набоков, не всегда оставляя в своих строках скрытые разгадки своих же литературных «задач», всё же расставил всё на свои места, внёс определённость, временами очевидную только для себя самого.

Таким образом, в творчестве данных авторов можно отыскать даже такие различия, которые основываются на сходстве, как это ни парадоксально.