Глава 11

Конец голода. Кумыс и смерть студента

 

Когда наконец весной 1892 года растаяли глубокие снега, покрывавшие самарские степи и сёла, и под горячими лучами солнца открылась чёрная жирная земля, когда наконец растворились окна изб и двери мазанок и народ вдохнул полной грудью ароматного степного воздуха, – казалось, кончилось страшное бедствие, чтобы никогда больше не повториться.

Но последствия его ещё не были ликвидированы, и теперь эпидемия сильнейшей холеры заменила тиф и цингу.

Входя в бараки для холерных, которые мы открыли, я обходил сотни больных разных степеней, и на этот раз мне стоило усилий делать это. Не то чтобы я боялся заразиться – думаю, что, в сущности, я не боюсь ничего, – но для меня холера всегда была болезнью отвратительной, от которой я не хотел бы умереть.

В июле я кончил все наши дела и переехал на хутор Бибикова (1), где начался кумыс и уже съехались кумысники.

По семейной традиции, я верил в чудесное действие этого напитка, якобы спасшего отца от чахотки (2).

Но, пройдя через кумысное лечение, я понял, что оно скорее вредно для человека, чем полезно (3). Утомляя желудок и кишечник чрезмерным количеством жидкости и беспрестанно возбуждая организм довольно значительным процентом алкоголя, кумыс только временно поднимает аппетит и общие силы, которые быстро падают, когда лечение прекращается.

Степные башкиры поневоле выдумали этот напиток в условиях их кочевой жизни, где у них не было другого продукта, кроме кобыльего молока.

[ 1. Л.Л. Толстой на хуторе А.А. Бибикова (см. о нём в Главе 9) был уже в середине июня 1892 года. Оттуда 15 июня 1892 года он писал С.А. Толстой: «Буду в Ясной в начале июля, как Вы и угадали. Задерживает больной тифом милый доктор в Гавриловке -- очень опасен -- и последние (о, счастье!) дела. Довольно барахтаться в этой грязи и тьме. Здоров слишком. Кумыс пью, а всех вас очень люблю». -- ОР ГМТ. Архив С.А. Толстой, № 13920.     Л. 1. Автограф. Более подробное письмо от 21 июня 1892 года также было отправлено с хутора А.А. Бибикова. -- Там же, № 13921. Л. 1. Автограф. 2. «Через год после смерти брата Николеньки (см. о нём в Главе 3) Лев Николаевич стал жаловаться на недомогание, на хандру. Открыл у себя присутствие чахотки. Хотя болезнь эта мало соответствовала его крепкой фигуре и здоровому цвету лица, тем не менее, помня смерть брата, он становился и мнительнее, и беспокойнее, и стал страдать бессонницей. И затосковал он до того, что решил под каким-нибудь предлогом сбежать куда-нибудь». -- См.: Эрленвейн А.А. Отрывки из воспоминаний о Ясной Поляне: 1861-1863 (Посвящается “друзьям минувших дней”) // Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2-х томах. М.: Худож. лит., 1978. Т. 1. С. 133. 19 мая 1862 года Л.Н. Толстой уехал в самарские степи и вернулся в Ясную Поляну 31 июля 1862 года. Через несколько дней, 6 августа 1862 года, он писал С.Н. Толстому: «Кумыс чудес не делает, как и всякое лечение, но кашель мой прошёл». -- См.:      Толстой Л.Н. Полное (Юбилейное) собрание сочинений: В 90-та томах. М.: ГИХЛ, 1952. Т. 60. С. 425, 431-432. В дальнейшем ссылки на это издание даются в комментариях так: ПСС, с указанием номера тома и страниц.

3. Это более поздняя точка зрения. Тогда же, весной 1892 года, Л.Л. Толстой сам пополнял свои силы кумысом и призывал других следовать его примеру. 30 апреля 1892 года он закончил письмо С.А. Толстой из Патровки так: «<…>Р.S. Таню очень приглашаю сюда на кумыс. В степи тюльпаны, фиалки, -- духи. И <степь> зеленая вся, свежая и прекрасная». -- ОР ГМТ. Архив С.А. Толстой, № 13913. Л. 2 об. Автограф.

В конверт было вложено и отдельное письмо Т.Л. Толстой: «Таня, приезжай сюда лечиться. <...> Теперь лучший кумыс и лучшее время его пить. <...> Подумай и приезжай. Тифа нет больше, да и в степях нельзя им заразиться. <...>» -- Там же. Л. 3. Автограф ].

Среди кумысников у Бибикова был жалкий и одинокий студент Горного института, умиравший от сахарной болезни.

Он ещё с трудом вставал и пил немного кумыса, когда я в первый раз увидел его. Мы сошлись, и он рассказал мне о своем прошлом. Страшное злоупотребление чувственностью и какая-то женщина, от которой он не мог избавиться. Каждое утро он исследовал количество сахара в моче, надеясь, что оно начнёт убавляться, но каждый день жаловался мне, что силы его быстро таяли. Несколько раз в день он принимал лекарства, и я помогал ему сходить с кровати.

Наконец он совсем слёг и так ослаб, что я должен был поднимать его, как ребёнка.

– Вы боитесь смерти?

– Нет, теперь я рад ей, – ответил он.

Он угас тихо на моих глазах, и мы похоронили его на крестьянском кладбище села Гавриловки.

Были простые похороны при заходе солнца. Никого из родных умершего не было. Был только Бибиков, я и еще несколько человек кумысников.

Эта смерть произвела на меня гораздо большее впечатление, чем все те сотни смертей, которые я видел за зиму. Почему? Может быть, потому, что цена этой жизни была выше других.

Отдохнув и поправившись у Бибикова, в августе я вернулся в Ясную (4).

[ 4. Л.Л. Толстой вернулся домой на месяц раньше. 1 июля 1892 года он смог, наконец, подтвердить окончание работы на голоде: «Пишу Вам, милая мама́, из Самары, откуда выезжаю завтра утром с нашим санитарным отрядом, поездом на Тулу. <…> Из Патровки вчера выехал при торжественных проводах с хлебом-солью на столе с белой скатертью, со старшинами и пожеланиями самых высших благ земных от народа». -- Там же, № 13923. Л. 1. Автограф. См. также: Толстой Л.Л. В голодные года (Записки и статьи). М., 1900 (на обл.: В голодные годы.., 1901). Курсив мой. -- В.А. С. 142. 3 июля 1892 года он приехал в Ясную Поляну, о чём через день С.А. Толстая писала сестре в Петербург. -- ОР ГМТ. Архив Т.А. Кузминской, п. 27, № 3438. Л. 1-3 об. Автограф ].

По пути со мной случилось странное происшествие. В большом физическом возбуждении от жары и кумыса я с хутора Бибикова доехал в трясучей плетушке до железнодорожной станции Богатое, отстоявшей в девяноста верстах от хутора. Я боялся не поспеть на поезд, но оказалось, что он запаздывал на целых три часа вследствие разрыва полотна дороги после недавних ливней. Старичок начальник станции пригласил меня подождать у него на пустой квартире, так как семья его уехала куда-то на лето.

Я вошёл в квартиру и в уютной гостиной сел в кресло, покрытое белым чехлом.

Рядом дверь была открыта в спальню, где стояла широкая кровать с голым матрасом.

В кухне возилась кухарка, белолицая благообразная женщина лет тридцати, чисто одетая и очень живая.

Я закурил папиросу, потом другую и, сильно возбуждённый, не знал, как проведу целых длинных три часа в одиночестве.

В это время кухарка быстро прошла мимо меня в спальню и нервными движениями стала, без всякой надобности, переворачивать матрасы на кровати.

Я встал с кресла и стал ходить по комнате. Она ещё раз прошла совсем близко около меня и вернулась назад в спальню.

<…>

Я быстрыми шагами пошёл вон из квартиры, спустился по чёрной лестнице и выбежал в поле. Было совсем темно, и кругом не было ни души.

Я увидел перед собой лощину, в которой росла густая трава, и быстро сбежал в неё. Она, улыбаясь, бежала рядом со мной, сильная и красивая. Я остановился и бросил её на траву.

<…>

Вернувшись в квартиру начальника станции, я больше удивлялся, чем огорчался тем, что случилось.

Подошёл поезд, я занял верхнее место в вагоне третьего класса и заснул как убитый (5).

[ 5. Отголоски этого события в рассказе Л.Л. Толстого «Склонность к меланхолии (Из студенческих воспоминаний)». -- См.: Весь мир. СПб., 1914, № 18. С. 2-7 ].