5. Признание вины

При изучении архивно-следственных дел на лиц, связанных с дея- тельностью церкви, обращает на себя внимание тот факт, что призна- ние, непризнание, частичное признание вины равно предопределяло трагическую судьбу человека. Вердикт троек почти всегда отличался крайней суровостью. Уровень полного признания вины был чрез- вычайно высоким — 290 чел. (88,4 %), что может свидетельствовать только о том, насколько жестким было моральное и физическое дав- ление на подследственных. Анализ изученных архивно-следственных дел позволяет сделать вывод о том, что протокол допроса в органах НКВД в период Большого террора был документом в большей степе- ни формальным. В этом смысле показательным является следствен- ное дело в отношении священника села Ая Алтайского района Ор- лова Иннокентия Дмитриевича. Его арестовали 29 июля 1937 г. по признакам совершения преступлений, предусмотренных статьей 58 п. 10 и 11 УК РСФСР. На первом допросе, состоявшемся 5 августа, на вопрос следователя о признании себя виновным Орлов ответил: «Я это отрицаю». Тогда следователь «выдал» привычную допросную формулировку: «Следствие располагает достаточными материалами, изобличающими вас в принадлежности к контрреволюционной ор- ганизации и активной деятельности против существующего строя. Требую правдивых показаний»¹. Ответ был такой: «Я убедился, что следствие располагает достаточными материалами, изобличающи- ми меня, дальше не желаю скрывать свои преступления. Признаюсь, что я действительно являюсь участником...»² и т. д. Такой уж был на допросах шаблон. Но в случае с айским священником формалисты явно перестарались. Подследственному на допросе уже нелепо было что-либо отрицать, ведь накануне он сделал начальнику Алтайско- го районного отделения НКВД заявление следующего содержания: «Прошу вызвать меня на допрос. Я дам чистосердечное признание о моем участии в контрреволюционной организации и участии дру- гих лиц, ничего не скрою» (курсив мой. — А. К.)³. К заявлению был даже приложен текст «чистосердечного признания» под заголовком «Мои показания»⁴. Отсюда видно, что, несмотря на явно нестандарт- ную ситуацию, рутинная, избитая форма допроса скорректирована все же не была.

О том, что обвинения, по которым следователи добивались при- знания, были надуманными, красноречиво свидетельствует такой факт, «неосторожно» зафиксированный в протоколе допроса. 19 ав- густа 1937 г. допрашивали священника Кадысева Пахома Сазоновича из с. Колово Грязнухинского района:

«Ответ: Поскольку следствие располагает достаточными материа- лами, изобличающими меня, то я готов дать свои показания, но меня интересует вопрос, кто же из участников контрреволюционной орга- низации фигурирует в качестве обвиняемых по делу этой организации (курсив мой. — А. К.).

Вопрос: Фамилии других обвиняемых вам будут названы в процес- се допроса (курсив мой. — А. К.), а сейчас вы прямо и справедливо ответьте на вопрос — признаете ли вы себя участником контрреволю- ционной повстанческой организации?

Ответ: Да, виновным себя признаю, что я действительно был участ- ником названной организации»¹.

Как говорится, комментарии излишни.

Из 328 репрессированных начисто отмели все обвинения только 26 чел. (7,9 %). Еще меньше количество частично признавших свою вину — 12 чел. (3,7 %). Следует иметь в виду, что среди давших при- знательные показания были и такие, кто не оговорил никого. К при- меру, священник Никольский Евдоким Степанович, р. п. Тальмен- ка Тальменского района, на допросе 20 августа 1937 г. признал себя участником контрреволюционной группы, возглавляемой епископом Г. А. Козыревым, который уже был арестован 27 июля. «Выдать» других соучастников Никольский категорически отказался². На до- просе 21 августа подследственный сделал попытку самоубийства, «ударившись с силой головой об печку, но неудачно». Травмирован- ный священник заявил: «Ни за что я никого не выдам, я не могу быть предателем»³.