Дислокация
1790 г. – Санкт-Петербург, Ямская слобода.
1800 г. – Санкт-Петербург, наб. р. Фонтанки у Семеновского моста.
1811 г. – Санкт-Петербург, Петровские (Гренадерские) казармы (Петроградская наб., 44, наб. р. Карповки, 2, Казарменный пер., 1, ул. Чапаева, 24–30).
Полк располагался в Петровских казармах, построенных в 1811 г. по проекту Л. Руска на Большой Невке; в них на 2-м этаже в южной части офицерского корпуса находилась полковая церковь мученика Севастиана. Через пять лет она получила название во имя священномученика Артемона Лаодикийского и преподобного Максима Проповедника; в день их памяти (13 апреля по ст. ст.) в 1813 г. полк стал Гвардейским.
А. И. Гебенс. Песельники лейб-гвардии Семеновского полка на марше. 1848 г.
Средневековая, допетровская Русь солдатчины не знала. Созданные Иваном Грозным стрелецкие полки считались служилым сословием. То есть родившийся в семье стрельца мальчик с пеленок знал, что будет воином. Он не испытывал унижения холопством от хозяйского произвола, потому что он – «человек государев». Разнообразные льготы и послабления убеждали его в собственной значимости, а постоянные войны закаляли и физически, и нравственно. Что касается быта, обычаев, пристрастий, то стрельцы, как особая часть русского городского населения, оставались вместилищем и народной поэзии, и музыки, и уклада, и речи… Все кончилось в одночасье мановением кнута и топора в петровской руке на плахе.
Полки иноземного строя возникли задолго до восшествия на престол Петра I и, ставшие привычными в Москве, равно со стрелецкими, теперь, вследствие особой изуверской свирепости указов царя, стали как бы полками оккупантов, полками «войска антихристова». Значительная часть русского народа считала, что император Петр – царь подменный, что истинного царя Петра Алексеевича подменил в Голландии кудесник Лефорт на антихриста. И вот в эту антихристову «страсть и ужасть» забирали крестьянского Петяшу или Ванечку, а он и портки-то начинал носить не раньше 14-летнего возраста, а бывало, что и до женитьбы мотался в рубашке до пят, не ведая этого скифского изобретения – штанов.
Многие старые солдатские песни начинаются с печального запева «Не дальний жребий мне достался», и тут требуются пояснения. Например, на данный призывной пункт имеется разнарядка призвать на действительную службу 100 человек. В списках А, Б и В числится 10 человек. Все эти 10 человек автоматически попадают в число новобранцев. А на оставшиеся 90 мест будут тянуть жребий те, кто числится в основном списке.
Скажем, их 200 человек. В новобранцы попадут те из них, кто вытянет жребий с номера 1 по номер 90. Остальные 110 человек попадают в категорию «запас жеребьевых». Из числа тех, кто попал в новобранцы (10 чел. из списков А, Б и В и плюс 90 человек по жребию), медики забраковали, например, 15 человек. Тогда 110 человек из категории «запас жеребьевых» вновь тянут жребий. И кому выпадут номера с 1 по 15, попадают в число новобранцев.52
И все это проделывается на глазах всех, кто присутствует на призывном пункте. А там могут присутствовать, кроме тех, кого все это касается напрямую, все желающие. Думается, что в таких условиях едва ли возможно смухлевать, спасти от солдатчины своего человечка. Возможности махинаций хотя и не исключаются совсем, но затрудняются крайне. Так, для попадания в «негодяи» в ругательном смысле этого слова требовались особые усилия, и клеймо негодяя получалось вполне заслуженно.
На проводах в армию рекрутов «забривали», т. е. забривали лоб (в XVIII в. под солдатский парик), раздевали при людях, стыдно, догола, и наряжали в иноземное армейское платье, т. е. в чужую кожу, а «платишко хрестьянско выкидали родителям». И они, с голосьбой, везли это в свои избы. Проводы в солдаты равнялись отпеванию заживо. Гуляя год перед службой, рекрут и сам себя заживо отпевал и оплакивался всей родней. Уходил-то он из родного дома на долгие годы. В известной песне лейб-гвардии Гренадерского полка на стихи Петра Матвеевича Карабанова53 поется с непривычным для 1795 г. реализмом:
Ни из чести, ни из платы,
Не идет мужик в солдаты.
Пальцы рубит, зубы рвет,
В службу царскую нейдет.
А когда служить сберется,
То как с жизнью расстается,
Тут жена, и брат, и сват,
Гришка, Сидор и Кондрат,
Как по мертвым, зарыдают,
До кружала провожают.
Всей деревней заревут:
«Ваньку в рекруты сдают!»
Однако та «пропасть разверстая», куда падал отпетый домашними рекрут, при ближайшем рассмотрении оказывалась хоть и тяжелой, но все же жизнью, где были и свои достоинства.
Теперь солдат до конца службы забывал о добывании хлеба насущного. Как человек казенный, он все необходимое получал не от земли и трудов, а от казны.
Казарма, куда попадал крестьянский парень, была во много просторнее и лучше его деревенской избы, а если гвардейская, то дворец. Еда – много вкуснее, сытнее и полезней, чем в деревне. Одного хлеба, хоть ржаного, хоть пшеничного, – 3 фунта в день, в ежедневном рационе – полфунта мяса, 300 граммов крупы и многое другое. Физически здоровый и сильный, в самом расцвете лет (служба с 21 до 46 лет, но могли по прихоти барина забрить лоб и в 30), солдат быстро привыкал к воинскому труду и дальним походам. То, что армия с петровских времен была профессиональная, регулярная, заставляло ее пополняться новыми и новыми волнами разных сословий и даже народов (хотя народы Кавказа и Средней Азии в регулярную армию не призывались). И опять-таки, хотя армия была значительной, но до 1874 г., до «милютинской» реформы «о введении всеобщей воинской повинности», да и после нее, служили далеко не все годные к строю. Так, в 1812 г. под ружьем стоял только один из 43, годных к призыву. Мы-то воспринимаем тогдашние события как тотальную мобилизацию всего мужского населения, а это не так. Армейская служба, солдатчина, скорее, исключение, чем правило русской народной жизни.
Сама жизнь в армии нам мало известна, поскольку мы воспринимаем ее по негативу, оставленному в позднейшие времена революционными демократами, а подлинного армейского быта не знаем. И как только начинаем с ним знакомиться, обнаруживаем много удивительного.
Попадая в армию, крестьянский парень попадал в объятия солдатского братства, теперь сам назывался «братец служивый» и другого обращения к товарищам, иначе как «братцы», не знал. И первейшую заповедь «Сам погибай, а товарища выручай» исповедовал и исполнял задолго до того, как записал ее бывший рядовой Преображенского полка генералиссимус Суворов. Казарма становилась для солдата домом и семьей, но это отнюдь не означало, что у него не могло быть семьи в обычном, житейском смысле. Отслужившего десять лет солдата отпускали на родину на побывку сроком на один год именно с тем, чтобы жениться и вернуться на службу с женой.54 Семья поселялась в солдатской слободе при полку, где жена занималась хозяйством, огородом, скотиной, работала прачкой, держала мелочную торговлю и т. п. Солдатские дети – кантонисты55 – обучались в полковых школах и, вырастая, пополняли не только армейские ряды, но и ряды ученых, предпринимателей и пр., поскольку отец службою освобождал весь свой род от крепостной зависимости.
Особую роль играли чины и награды. После получения первого Георгия (правильно сказать: Знака отличия военного ордена Святого Георгия для нижних чинов56) солдат пожизненно освобождался от телесных наказаний. «Кавалера не могли пороть». И вообще неизвестно, где более пороли, в армии или у барина на конюшне! Уместно заметить, что и к телесным наказаниям со времен Николая I приговаривали по решению роты. Так что, может быть, формально, но армейская демократия существовала.
При получении полного банта, т. е. Знака отличия военного ордена солдатского Георгия всех четырех степеней, получал и значительную пенсию. Ежели грамотен – первый офицерский чин, а с ним и личное дворянство. Полк был семьей солдата и офицера. Правда, соблюдались сословные границы, но ощущение полкового братства очень значительно. В армейских полках вокруг службы вертелась вся действительность. В полку деревенский парень мог выучиться грамоте, получал различные профессиональные навыки, так что совершенно правильно считалось, что солдат умеет все – даже щи из топора сварить! Выслуживший срок и уволенный «в чистую» солдат навсегда со всем своим потомством становился вольным, с наделом земли в три десятины, пенсией и доплатой за награды. Он становился на иную ступень сословной лестницы и свою возросшую социальную значимость осознавал.
А теперь – чего тужить,
Как с охотой не служить!
Слава Богу, есть отставка.
По два рублика прибавка.57
Гренадеры молодцы!
Други, братья, удальцы!