2 Язык и национальная культура в современной социальной философии

Если мы проанализируем имеющиеся представления о языке как об объекте исследования и осмысления, то увидим, что данные представления не тождественны в разных видах теорий языка. На протяжении более 2-х тысяч лет европейской традиции изучения языка, при этом, эмпирические и философские теории языка не были строгого разграничены (к примеру, диалог Платона "Кратил" лингвистами считается первым в Европе специальным сочинением по лингвистике), и только в последние два столетия отличия в подходах оформляются в самостоятельные области изучения и в рамках философии, и в позитивной науке.

Под словом культура так же можно понимать локальные культуры — культуру какого-то конкретного, исторически обусловленного общества. В ходе развития человечества появляются различные локальные культуры. Каждая, из этих культур имеет свои специфические черты и особенности. Является это следствием разниц в социально-исторических и географических условиях жизни стран и народов и относительной их обособленности друг от друга. Особенное место среди локальных культур имеют культуры национальные и этнические, которые создаются отдельными племенами, народами или нациями.

Национальная культура является совокупностью символов, убеждений, верований, ценностей, образцов, норм поведения, характеризующих духовную жизнь человеческого сообщества в какой-либо стране, государстве. В стране однородной в этническом и лингвистическом отношении может быть одна национальная культура. Но, в большинстве стран земного шара существует несколько национальных культур. Обычно, в таких странах выделить можно культуру большинства населения и национальных меньшинств. Между ними устанавливаются отношения диалога либо культурных конфликтов.

Внутри национальных культур выделяются субкультуры. Это культуры отдельных социальных или демографических слоев и групп, которые воплощают в себе отличия их образа жизни, поведения и мышления от культурных общенациональных норм (субкультура преступного мира, молодежная субкультура, субкультуры религиозных конфессий). Особенную роль в развитии культуры какого-либо социума играют конфессиональные субкультуры, складывающиеся на основе принадлежности к определенному вероисповеданию. Любая из мировых религий формирует собственную разновидность субкультуры. Так же специфические субкультуры создаваться могут в рамках ветвей мировых религий, к примеру, в рамках христианства существует католическая, православная и протестантская культуры. Профессиональная субкультура создается на основе ценностей норм поведения и иных разделяемых одной профессиональной группой. На формирование данной формы субкультуры существенное воздействие оказывает профессиональная подготовка и образование. Она тесно связана с содержанием работы и ролью, играющей ее представители в обществе.

Иногда отдаление субкультуры от общенациональной так далеко заходит, что ее сторонники становятся в оппозицию к обществу и начинают конфликт с имеющимися в нем правилами жизни и традициями. Культура в таких случаях превращается в контркультуру. Термин контркультура в узком смысле означает идейное течение и общественный ход групп хиппи, студенчества, альтернативных коммун и пр.

Культурами называются и культурные образования, которые охватывают целые исторические эпохи и включают в себя культуры различных стран и народов: к примеру, типы культур, складывающиеся на разных этапах человеческой истории (первобытная или современная культура и др.) Для выделения образований подобного рода используются термины «культурный мир», цивилизация, мета культура.

Охарактеризуем несколько разных абстракций языка, которые используются в разных видах теорий, и проследим их взаимодействия и видоизменения в связи с развитием непосредственно теоретической философии.

Можно выделить несколько абстракций языка, применяемых:

— в аналитической философии;

— в логике;

— в структурализме;

— в филологии и герменевтике;

— в семиотике;

— в лингвистике.

1). К. Айдукевич писал о различных принципах идеализации языка, которые используются лингвистикой и логикой. По нему, основное различие между логикой и лингвистикой заключено в том, что предмет изучения в лингвистике — естественные языки, а логика исследует формальные языки. Некоторая простота языков, которая изучается логиками, дает им возможность выяснять структуры данных языков более конкретно, чем достижимо это для лингвистов, которые анализируют только сложные естественные языки. Ввиду того, что языки, которые изучаются логиками, применяют отношения, которые скопированы с естественных языков, логики могут внести значительный вклад в общую теорию языка. Вероятно, результаты анализа, который предпринят логиками, применимы не могут быть simpliciter к эмпирически данным естественным языкам, а их изучения, игнорируя некоторые характерные черты естественных языков, требуют существенных исправлений, если претендуют они на описание естественных языков. Здесь ситуация подобна той, которая есть в физике: физик также формирует теоремы для идеально упрощенных случаев, не происходящих в природе вообще – формулирует он законы для идеальных жидкостей, идеальных газов, говорит о движении при отсутствии трения и пр. Для таких идеализированных случаев установить можно простые законы, значительно способствующие пониманию того, что совершается в действительности и что, по вероятности, осталось бы неведомым физике, если бы пробовала она рассматривать действительность прямо, во всей сложности. Поэтому языки, которые анализируются логиками, рассмотрены могут быть как идеализация естественных языков.

Таким образом, согласно данной точке зрения, репрезентативной, во всяком случае, для классической логики, сказать можно, что применяемые в лингвистике и в логике абстракции языка различны тем, что логика использует метод идеализации, а лингвистика эмпирически очерчивает естественные языки, не применяя идеализации.

2). Это различие, возможно, может быть эксплицировано как исходное допущение при философствовании "логикоморфном" — аналитическом. Для оправдания отсутствия специальной информации о естественном языке в качестве объекта исследования, в аналитической традиции объектом объявляется некий "обыденный язык", который известен всем, и философам в том числе, для чего философ играть вынужден языковую роль "человека с улицы", по-муровски грубоватого и нарочито "коряво" создающего предложения. Разумеется, не все эту роль хотят играть, или, по крайней мере, по-разному ее играют. В результате этого абстракции обыденного языка не достает очевидности: у каждого он различный— обращаясь к "обыденному языку", исследователи имеют дело неизбежно ни с чем другим, как со своей языковой компетенцией. Для легитимации данного положения привлекается аргумент невозможности индивидуального языка (который является предметом в аналитической философии одной из самых широких дискуссий с 60-х годов по сегодняшний день), однако, он не отстраняет факта нетождественности трактовки самого понятия "обыденный язык" в аналитической философии. К этому обыденному языку оглашаются применимыми (пусть не всегда либо с оговорками) правила, которые установлены для формальных языков. (На определенном этапе лингвистика также этого соблазна не избежала, но уже с 50-х годов оказался он почти полностью отброшен).

Аналитические теории коммуникационного намерения, которые концентрируются на использовании выражений в речевых ситуациях, также, обычно, разделяют эту абстракцию объекта.

3). Иное направление философских исследований языка — герменевтика — предается противоположной крайности, в качестве своего объекта разбирая язык не столько как лингвистическую, сколько как филологическую абстракцию, совокупность литературных текстов. Идеализация носит здесь характер не столько обобщения, сколько метафоры. Герменевтика поэтому остается на удалении от эмпирической теории языка, также и аналитическая философия. Здесь наиболее значимы два принципа:

— идея системности знака и методологические ее следствия - прежде всего, отведение семантической роли, синтагматическим отношениям в языке, признание зависимости значения знака от его внутренней формы и окружения;

— семантическая релевантность интерпретации.

4). Еще одно направление изучений языка, которое названо может быть собственно философским — структурализм. Основы данного философского течения относятся к методологии специальной теории языка — соссюровской лингвистики, согласно которой может быть вневременное квантитативное изучение системы языка, которое основано на отношениях, а не на индивидуальности элементов либо их материальности. Наиболее важные здесь следующие принципы:

— каждый элемент языка живет только в силу его отношений к иным элементам в составе системы; отношения в границах системы доминируют над элементами;

— подобно языку могут рассмотрены быть и некоторые иные системы, которые действуют в человеческих сообществах, - фольклор, ритуалы и обычаи, отношения родства и др., а в предельном смысле –в целом любые системы: все они могут исследоваться, подобно языку, лингвистически, формализоваться в частности теми либо иными конкретными способами (семиотика).

5). Специфика абстракции языка, которая используется в семиотике, связана с акцентом на знаковой природе языка. Понимание языка как знаковой системы при этом не свойственно только семиотике; с этим согласны, в целом, все теории языка. Но именно семиотика исходит из допущения, что все свойства языка объяснены могут быть через свойства знака. Сказать можно, что семиотика — не собственно философское, а самостоятельное направление исследований именно в силу того, что в основе ее внимания есть знак как предмет, а не как проблема значения.

Этим объясняется, к примеру, то обстоятельство, что философы Ч.С. Пирс и Ч.У. Моррис (два основателя семиотики), - во многом мыслители противоположные. В их подходах к вопросу значения раскрываются совершенно разные эпистемологические установки (соответственно: неокантианская и бихевиористская), что Моррису не помешало принять за основу работы Пирса по знаковым системам, формируя семиотику как научную дисциплину.

6). С позиции методологии лингвистики трактовка ее как эмпирической дисциплины (к примеру, в подходе Айдукевича), которая не использует идеализацию, оказывается недостаточной. Видимо, правомернее здесь говорить о другом типе абстракции –который при идеализации использует довольно сложные принципы: процессуальный и системный.

Лингвистическая абстракция не являет собой единого целого, разделяясь надвое, как минимум, в соответствии с замеченной Гумбольдтом дистинкцией между таким представлением языка, в соответствии с которым индивидуальные речевые акты есть окказиональные проявления устойчивой нормы, и таким, в соответствии с которым язык является созидающим процессом, который осуществляется в процессе порождения текста. Согласно этому имеющиеся подходы к анализу природы значения распределены могут быть в зависимости от отношения их к трактовке языка как знаковой системы. Одно и то же синхронное явление в языке рассматриваться может с двух точек зрения:

— статически, когда мы констатируем само наличие данного явления и собственные его отличительные признаки;

— процессуально, когда мы стремимся определить, в итоге какого процесса возникает оно или же реорганизацией какой единицы (либо единиц) может считаться.

В одном случае рассматриваем мы анализируемое явление как прямую данность, в ином - как данность, которая выводилась из неких единиц, принимаемых за исходные, и как следствие некоторых операций, совершаемых с ними; целью нашей оказывается описание динамики появления единицы, либо же динамическое ее представление.

Знак в первом случае рассматривается как элемент статической системы. Определяют его при этом как двуединую сущность, которая имеет план выражения (означающее) и план содержания (означаемое), где означающее — феноменальный, чувственно воспринимаемый объект, который символически представляет и условно отсылает к им обозначаемому предмету (свойству, явлению, отношению).

Знак во втором случае рассмотрен может быть как элемент динамической системы — процесса передачи информации. Такие модели, с одной стороны, учитывают актуализацию значения в ходе коммуникации, с другой - изменения в смысле языковых единиц в связи с изменениями, которым подвергаются во внешнем мире обозначаемые реалии, и с тем, как данные изменения видоизменяются в сознании носителя языка и языкового сообщества. В таком случае в языковом знаке открываются три плана: план содержания и план выражения, соотношение которых определяться может так же, как в предыдущем случае, а также план интерпретации сообщения реципиентом. Согласно этому в структуре знака выделяют не два, а три, четыре, пять или более компонентов.

Отличие указанных подходов рассмотрено может быть в связи с различными эпистемологическими парадигмами, так как отражает оно отказ от характерного для репрезентационизма статичного подхода к изучению знания. Это для теорий языка может означать, что внимание методологии переходит от проблемы обоснования языкового знания (проблемы философской) к проблеме построения и развития самой теории. Такое следствие является ли единственным? Для ответа на данный вопрос необходимо отследить последовательность видоизменений статико-динамической контроверзы в связи с развитием эпистемологии.

Противопоставление статических и динамических моделей характерно для различия между двумя главными традициями теорий языка в древнем мире - греческой и индийской. В то время как в античной грамматике доминировал принцип, который назвать можно было бы принципом целостного образца (а холистическими образцами стали не только парадигмы, но и отдельные их составляющие нерасчлененные формы), у древнеиндийских грамматистов любые составные единицы констатировались образующим их правилом. Само же противопоставление динамических моделей статическим свое теоретическое обоснование найти могло только после того, как сосуществование статического и динамического начал признано было сущностным свойством языка как такового.

От Платона до Гумбольдта на философию языка и лингвистику теории языка не разделялись. С классической древности до конца XVIII века не была лингвистика отделена от логики и предметом ее (как части тогдашней философии и логики) принимались единые общечеловеческие способы выражения мысли. Обособление лингвистики случилось в XIX веке и связано с выработкой эволюционного взгляда на язык, который позволил идентифицировать предмет лингвистики — различные языки в их истории — как самостоятельный предмет, отличающийся от предмета любой иной науки.

В процессе развития лингвистических учений выделить можно следующие основные направления, сменявшие последовательно друг друга как доминирующие: логическое, сравнительно-историческое, структурное и конструктивное. В равной степени первое из них принадлежит собственно философии (период с V века до н. э. по начало XIX века). При этом, так как теории языка разрабатывались философами, то, как правило, они входят в их общефилософские системы и связаны с эпистемологическими и метафизическими установками; первые же зависят от идей времени.

Когда Декарт ввел повторно основные темы античности в представлении сущностного деления сознания и тела, эпистемологически среди них главной оказался репрезентационизм (опора на представление). В соответствии с этим принципом, ментальные объекты представляют по отношению к сознанию мира вещи внешнего, а мышление подразумевает манипуляцию данными представлениями. Такой последовательный дуализм возбудил серьезные проблемы. Существенным следствием из картезианской доктрины явился репрезентационистский скептицизм: представления не носят никакой необходимой связи с представленной вещью.

Анализ отношения языка в "логическом" направлении к внешнему миру,соответственно, исходит из допущения о том, что знание наше, которое выражается средствами языка, есть знание о внешнем мире, трансцендентном в отношении этого знания и языка. Отношение языка к сознанию здесь имеет подчиненную роль: от "лектона" стоиков до "знака" Локка (и, с некоторыми оговорками, вплоть до определенных современных вариантов "денотации" и "референции" либо "интенциональности") элементы языка представляются аналогами элементов сознания, которое заключает о внешнем мире. Анализ языка на данном этапе выступает одним из средств логики; язык рассматривается в качестве средства формирования и выражения мысли. Отсюда вытекает отождествление языковых и логических категорий, восходящее к Аристотелю и наиболее полно олицетворенное в картезианских грамматиках. Язык рассматривается только с точки зрения функционирования его как данная и постоянная система средств выражения и общения мысли.

Заложенное Декартом различие естественных наук и философии реализовано было только с Кантом. Постановка вопроса об отделении от науки философии возможной стала благодаря представлению, по которому основной областью философии является "теория познания", либо эпистемология, — теория, непохожая на науки, так как была она их основанием. Отвечая на вызов Юма, Кант обозначил то направление исследований, в соответствии с которым в центре находится вопрос не о том, познаем ли мир, а о том, каким образом возможно, как появляется и организовывается наше знание. Кант тем самым трансформировал прежнее представление философии — метафизики как "царицы наук" (так как она занималась тем, что наименее материально и наиболее универсально) — в понятие "наиболее базисной" дисциплины - дисциплины оснований.

Основную роль приобрела здесь кантовская идея формирования опыта, который относится так же к не синтезированной интуиции, как форма к содержанию. Разум активным признается на всем протяжении процесса познания: "опыт сам есть вид познания, который требует участия рассудка, правила которого я должен предполагать в себе еще до того, как мне даны предметы, стало быть, a priori". Активность идей разума основывается на представлении, которое определяет нечто по отношению к данным опыта до того, как они даны: мы знать можем объекты лишь в том случае, если мы их "учреждаем".

Такие представления переносятся на область языка В. фон Гумбольдтом и И. Гердером, подчеркнувшие, что язык, прежде всего, есть "созидающий процесс", а не лишь результат данного процесса. Положение Гумбольдта о том, что язык−это не продукт деятельности (ergon), а сама деятельность (energeia), направлено было против представлений о языке как о механизме и своей целью имело привлечение исследователей к исследованию творческого характера данной деятельности. Гумбольдт каждый язык рассматривал как самодовлеющую систему, не готовую, а вечно и постоянно создаваемую, как деятельность, которая выражает "глубинный дух народа".

Одним из основных следствий данного подхода стало осознание того факта, что любой язык имеет свои особенности, которые отличают его от прочих языков, и данные особенности постигаются в сравнении. Это привело к появлению сравнительно-исторического языкознания (радикальный вариант которого — психологическое направление, которое отрицает какие бы ни было значимые связи с логикой), а в дальнейшем структурной лингвистики, которая редуцировала представления о языковых универсалиях до минимума и сконцентрировавшей внимание на описании в языке наблюдаемых форм в целях вывода частных категорий и классов для любого конкретного языка.

Иным важным следствием динамического подхода явилось усвоение системных представлений, основной и подлинной реальностью согласно которым выступает не отдельный факт какого-то языка, а язык как система, всякий элемент которой имеется только в силу его отношений к иным элементам в составе системы. Данные представления явились основополагающими для определения лингвистики как научной дисциплины, а наиболее последовательное их развитие приводит к развитию структурализма — сначала как собственно направления лингвистических, а далее и общесемиотических и общефилософских изучений.

Разумеется, по-другому изучаться стали связи языка с индивидуальным и коллективным сознанием. Герменевтика, которая сложилась как общая теория интерпретации, трансформируется впоследствии в собственно философское учение через феноменологию: сознание понимается в качестве поля значений, которые открыты для интерпретации, и данное поле имеет явно системный характер. Поэтому герменевтика находит сегодня множество точек соприкосновения, и методологических в том числе, с семиотикой, которая развивается без особых контактов с аналитической философией, но смыкается с лингвистикой и наиболее широкими структуралистскими исследованиями.

"Активистский" (Лакатошав терминологии) эпистемологический подход далее был развит неокантианцами: согласно ему разум активен в понимании на всех уровнях. У неокантианцев возникают идеи множественности миров, неподлинности "данного", креативной силы понимания и формообразующей функции символов. Ликвидация из кантовской системы представления "вещи в себе" как одного из двух (параллельно субъекту познания) факторов, которые создают мир "опыта", имеет в виду, что материал для построения "опыта" формируется самой мыслью. Соответственно время и пространство перестают быть созерцаниями, как у Канта, и обращаются в понятия. Вместо кантовских двух миров возникает единый "мир культуры", а идеи разума из регулятивных, как и категории, становятся конститутивными, т.е. творящими мир принципами. У Э. Кассирера возникают понятия "символических функций" (конститутивных принципов) и "символических форм" - различных сфер культуры (миф, язык, искусство, религия, наука), сводимых друг к другу.

Символическая форма является метафорическим представлением перехода от мира выражения к чистому познанию. Кассирер сделал вывод, что по существу человек характеризуется своей редкой способностью применять "символические формы" мифа, науки и языка в качестве средства структурирования собственного опыта и понимания, таким образом, как себя самого, так и мира природы. Здесь язык является символической системой, применяющей конструирование символических форм для понимания мира природы. Теория языка как символической системы имеет в виду указание на объектно-ориентированные характеристики применяемого способа репрезентации. Не может быть язык рассматриваем как копия вещей, но являет собой условие наших пониманий о вещах; он - предпосылка нашего представления об эмпирических объектах, нашего представления о том, что мы называем "внешний мир".

Свою позицию прямо к неокантианскому пафосу Кассирера возводит Нельсон Гудмен, по которой не существует вообще такой вещи, как неструктурированные, абсолютно прямые сенсорные "данные", свободные от классификации. Все понимание определено выбором и классификацией, сформированными в свою очередь совокупностью приобретенных разнообразными путями и унаследованных преференций, и ограничений. Даже исключительные утверждения, которые подразумевают описание наименее опосредованных ощущений, не вольны от подобных формообразующих влияний.

Согласно Гудмену, действительность от нас не скрыта. Систематически, однако, постигать можно ее не одним, а множеством способов. Существуют, конечно, системы, которые не согласуются с нашим опытом; но имеется вместе с тем и множество разных систем, "соответствующих" (fit) миру, некоторые из них, причем, представляют собой полностью равнозначные варианты.

По мнению Г. Кюнга, " по большей части современная аналитическая философия просто пользовалась следствиями из открытия Гудмена". Еще одним источником критики "картезианского мифа", однако, стала программа логического анализа языка, вопросы о содержании сознания и о возможности познания в которой связывались с вопросом о правилах языка.

Значимые для нас здесь идеи могут быть изложены следующим образом. Если истина является соответствием мысли своему объекту, то мы истинно помыслить нечто без отсылки к миру, внешнему в отношении к сознанию не в состоянии. Вопрос "каким образом можем мы помыслить что-либо", в этом случае означает вопрос о том, каким мы образом можем помыслить что-либо, непознаваемое содержанию сознания. Таким образом, мы с репрезентационистской точки зрения не в состоянии делать заключения о вещи, по мысленной самой по себе, не зависимо от отношения ее к сознанию. По мнению Д.Ф. Пирса, язык, знак которого действует по такому принципу истинности, в противовес феноменологическому языку, который не ставит вопрос о наличии у предмета мысли самостоятельного бытия, не зависит от человеческого мышления будет феноменалистским языком.

Язык, о котором речь идет в "Трактате" Витгенштейна, является в наиболее общем смысле феноменологическим, который полагает, что язык имеет дело с определенными данностями, "объектами знакомства", но не касаются их онтологического статуса. Со временем Витгенштейн от своей программы перевода фактуальных предложений на феноменологический язык отказывается, так как, во-первых, отказывается вообще от идеи перевода на какой-либо базовый язык, а во-вторых, внимание его привлекает идея феноменалистского языка — чисто сенсорного, который фиксирует эмпирические ощущения языка, делает заключение о независимых объектах. Именно от такого типа языка впоследствии он отказывается как от невозможного в "Философских исследованиях". Итак, эволюция, которая проделана сторонниками логического анализа языка вместе с Витгенштейном, - это путь к разнообразным вариантам абстракции "обыденного языка", истолковываемой с различным уровнем физикализма.

В философии языка на первый план окончательно обозначивается проблема значения, и именно данный факт ее объединяет с логикой, но он же и дает философии языка самостоятельную, ни к чему не несводимую концептуальную область, впоследствии в которой располагаются бихевиористские, прагматические, аналитические теории значения, которые являются следствиями из концепции значения как употребления.

После "Философских исследований" общепризнанным считается, что значение слов определено и дискурсом, и ситуацией, что предложения иметь могут более одного значения и пр.

Источником значения в подобных теориях признается традиционно конвенция, которая фактически действует между членами языкового сообщества. Попытки связать понятие конвенции с конкретным языковым материалом предпринимались при обсуждении гипотезы Сепира-Уорфа. Такие, вместе с тем, каузальные теории референции, как подход Крипке-Патнэма, значительно расширяют границы конвенции, моделируя событие ее заключения ("предъявление образца", "церемония первого крещения"). Данный подход осуществляется в ряде "расширенных" (broad) теорий референции (Х. Патнэм, С. Крипке, Р. Бойд, К. Доннелан, Г. Эванс и др.), которые используют семантику возможных миров и прочие технические средства для придания теории референции какого-то социокультурного измерения. Анализ подобных теорий говорит, что в них используемые представления о репрезентации имеют существенные отличия от "классического" репрезентационизма: репрезентация предстает в них так или иначе опосредованной.

Конструктивные модели языка еще дальше идут, в центр своего внимания помещая даже не факт, а ход определения связи между знаком и его референтом и представляя данный процесс интендированием, или конституированием. При подобном подходе сам избранный способ для каждой знаковой системы идентификации индивидов вызывает тот факт, что индивиды имеются в наличии, и определяет, сколько и каких индивидов мы обнаруживаем. В данном смысле Гудмен говорит, к примеру, что мы "делаем" звезды, применяя язык со словом "звезда" и таким образом "делая" звезды релевантными единицами для нашей языковой системы. "Мы создаем звезды в том же отношении, что создаем мы созвездия, соединяя их части и разграничивая их пределы".

Н. Хомским предпринята была попытка реализовать в специальной лингвистической теории конструктивные методологические принципы, которые почерпнуты у Куайна и Гудмена. В инициированном подобным образом генеративном направлении понятие трансформации имеет центральную роль в модели описания языка. Трансформация, прежде всего, понимается как констатация структурных отношений между парой конструкций, сами эти отношения при которой рассматриваются, как если бы они были процессуальными (as though it were a process). Лингвистическая интерпретация процесса интендирования референта здесь выглядеть будет следующим образом. Понятно, что констатация таких структурных отношений процессуальной может быть только тогда, если трансформационное правило концентрирует все операции, которые необходимы для превращения одной конструкции в другую. Если же признать трансформацию как часть деривационного процесса, лингвистическая сущность которого заключена в последовательном видоизменении значения через последовательные изменения формы, то трансформационное правило быть не может исключительно правилом структурного или формального преобразования одних единиц в иные и соотносить эти последние должно с наступающими изменениями в значении.

Таким образом, развитие философии языка рассмотрено может быть, как связанное с различием конструктивистской и репрезентационистской установок.

Так как Декарт радикально отделил идеи, которые составляют содержание сознания, от внешнего мира, трансцендентного по отношению к данным идеям, спор о возможности познания действительности, начиная с Декарта и заканчивая ХIХ-ХХ веками, имел отпечаток парадигматической противопоставленности антиреализма и реализма. Вопрос выражался так: познаем ли мы только наши собственные идеи, "образы" вещей или можем мы заключать о существовании и даже свойствах внешнего мира, который скрыт "позади наших идей? Основных было три позиции:

— позиция Канта: существует "вещь в себе", но, будучи таковой, она для нас непознаваема;

— реализм: существует от человеческого сознания независимый внешний мир, и мы можем раскрывать существование его и его устройство;

— антиреализм: допущение действительности, которая существует независимо от нашего сознания, бессмысленно.

Общее для всех трех позиций ядро заключалось в убеждении, что мы непосредственно можем познавать только нас самих и собственные наши идеи. Это означает, что если вообще и есть существующая "сама по себе" действительность, то доступна она не прямо, а только косвенно, посредством причинного умозаключения.

На сегодняшний день философы-профессионалы и феноменологического, и аналитического толка такое фундаментальное убеждение называют "картезианским репрезентационизмом", по мнению Г. Кюнга который почти повсеместно отброшен. Для философии языка означает это признание недостаточности традиционного, более общего допущения не только для логико-морфного подхода о том, что имеем мы дело с языковыми выражениями таким образом, что нам указывают они на определенные положения дел, факты, события, ситуации, которые не зависят от самих языковых выражений и являются "данными" заранее.

Данной парадигме противостоит конструктивистская, характерны для которой отклонение понятия "данного", отказ от проведения отличия между осмыслением и восприятием (следовательно, от всех подобного рода подходов к дихотомии наблюдения/теории/для науки), отказ от априорности в пользу измененного взгляда на последовательность обоснования, упор на прагматических соображениях в выборе теории и др.

Верность последовательности обоснования пониматься может как правильность алгоритма и как правильность усмотрения. Смыслы конституированы могут быть верно в том отношении, что последовательность шагов, которые необходимы для выполнения данной операции, задана может быть для воспроизведения. Истинное воспроизведение смысла здесь — это описание процедуры построения его; в простейшем случае подобная процедура заключена в одном шаге.

Соответственное эпистемологическое допущение, возможно, является одним из основных следствий "лингвистического поворота" в философии ХХ века. Так, по Рорти, нельзя определить обоснованность чьих-либо полаганий, изучая отношения между идеями и их объектами. Оправдание, обоснованность полаганий является социальным процессом, многоаспектным процессом коммуникации, через который мы пробуем друг друга убедить в том, что мы полагаем. Мы осознаем природу знания, когда мы разумеем, какое значение имеет знание для обоснования наших представлений, а не для все более и более четкого представления действительности.

Отсюда становится понятной эпистемологическая важность конструктивных систем для обоснования употребления языка. Состоит она, прежде всего, в определении совокупности взаимоотношений между разными частями концептуального аппарата. Фундаменталистская репрезентационистская метафора в них изаменена Куайновой "сетью полаганий" ("web of belief"). После определения общей связности и внутренней непротиворечивости системы следующей стадией является раскрытие согласуемости различных систем, то есть применительно к интерсубъективной аутентичности значений, лингвистическим ситуациям, возможности одинакового толкования референтов всеми членами языкового сообщества. В таком смысле обладать знанием о предмете значит иметь вероятность дать определенное его описание, позволяя считать нам знание, говоря словами Джеймса, тем, "что может быть лучше полагаемым", но не "точной репрезентацией реальности". Таким образом, философия языка дает наиболее непосредственные исходные положения для общефилософских построений.

Таким образом, взаимные влияния разных абстракций языка, которые используются в разных видах теорий, взаимно оказываются плодотворными. Но наиболее среди них продуктивным, как кажется, стало влияние динамических представлений. Взаимоотношения философской и лингвистической абстракций проходят два витка как бы. Кантовский синтез и поэтические интуиции Гумбольдта выработали лингвистическую абстракцию, которая оказала воздействие на все остальные, чтобы далее вновь испытать воздействие философской абстракции уже по новым, конструктивистским причинам. При этом философская абстракция языка тесно связана с основными движениями и темами философии в целом.