13. Жизнь и творчество Михаила Алексеевича Кузмина (1872-1936).

Родился в Ярославле в семье дворянина, отставного морского офицера. В роду его матери был приехавший в конце XVIII в. в Россию французский актер Жан Офрен, через которого поэт усматривал свое родство с Теофилем Готье. Старообрядческие нравы родительского дома и атмосфера поволжской провинции - Саратова, куда вскоре после рождения мальчика перебралась семья, а также раннее увлечение западноевропейской музыкой и словесностью наложили неизгладимый отпечаток на личность будущего писателя, создав в его художническом и человеческом характере неожиданный сплав простоватой чистосердечности и утонченного пряного артистизма, умиления и насмешки. Смешение «французского с нижегородским» определило творческий облик Кузмина, стало характерным и узнаваемым свойством его поэтики.

В 1884 г. семья переезжает в Петербург, где в 1891-м, окончив гимназию, поступает в консерваторию и три года обучается в классе композиции Н. А. Римского-Корсакова. В период с 1891 г. по 1897 г. интересуется музыкальным сочинительством и изучением языков, а затем и различными философскими учениями. В это же время Кузмин переживает и первое любовное чувство, осознает свою гомосексуальность, которая потом отразится в его произведениях. Наконец, начинает всерьез относиться к стихописанию. В 1896-м и 1897-м он совершает путешествия по Малой Азии и Италии, а в последующие годы - паломничество в поволжские и олонецкие монашеские скиты. Все это был некий духовный поиск, ставший результатом духовного кризиса. Биографы даже говорят о попытке самоубийства.

В начале девятисотых годов, как бы завершив этапы духовного воспитания, поэт возвращается в культурную жизнь Петербурга. Общественно-политический аспект бытия всегда был ему чужд. Его влечет мир искусства - словесного, музыкального, театрального, изобразительного. Кузмин - завсегдатай наиболее ярких литературных салонов столицы - «воскресений» Федора Сологуба, «башни» Вячеслава Иванова, знаменитых артистических кабаре «Бродячая собака» и «Привал комедиантов». Он - желанный и постоянный автор символистских журналов «Весы» и «Золотое руно», а с 1910 г. - один из влиятельных членов «молодой редакции» постсимволистского «Аполлона». Близость к кругу «Мира искусства, погруженность в самую гущу петербургской богемы. Он сочиняет музыку к постановке блоковского «Балаганчика» (1906), выступает в качестве театрального и художественного критика.

Весьма неудачно дебютировал в печати в 1905, но уже почти сразу реабилитировался: публикует в «Весах» цикл стихотворений «Александрийские песни» и повесть «Крылья» (там о гомосексуальности), принесшие их автору успех и скандальную популярность. «Александрийские песни» были хорошо приняты критикой. Они, а затем и некоторые другие циклы 1905-1908 гг., вошли в первую книгу стихов «Сети» (1908). Кузмин в этих стихах предпринял попытку «прозаизации» стихотворной речи (использовал белый стих и свободные размеры; вводил повествовательность и фабульность в структуру цикла стихотворений, построенного как своего рода маленькая повесть; повышенный интерес к будничному и обиходному слову, разговорной интонации; декларированное автором пристрастие к «духу мелочей» и т. д.). Стихотворение «Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было» разговорное. Все это сделало «Сети» основанием для преодоления символизма в русской поэзии, для зарождения ее постсимволистских течений - акмеизма и футуризма. «...Я не люблю «бездн и глубинности» - говорил Кузмин. Это, конечно, выражение призыва Кузмина к «прекрасной ясности», или «кларизму» (статья «О прекрасной ясности» 1910). Писал: будьте кем угодно, «но, умоляю, будьте логичны — да простится мне этот крик сердца! — логичны в замысле, в постройке произведения, в синтаксисе». Акмеисты даже ориентировались на эту статью.

Помимо оригинальной поэзии и прозы, Кузмин занимался и переводческой деятельностью. Среди переводов Кузмина, многие из которых признаны образцовыми и регулярно переиздавались в СССР даже в глухие годы сталинского террора, - «Метаморфозы, или Золотой осел» Апулея, «Фьямметта» Боккаччо, пьесы Шекспира, лирика Гете, стихи Уайльда, даже французские и латинские стихотворные опыты Василия Тредиаковского. 

Кроме того, за Кузминым закрепилась слава отличного стилизатора. Это, например, «Подвиги Великого Александра» (1909), ориентированные на позднеантичные и средневековые полуфантастические повествования о жизни Александра Македонского; роман «Тихий страж» (1916) в значительной мере стилизован под Достоевского.

Первая мировая война вызвала у писателя определенный прилив патриотизма, отразившийся в некоторых его стихах (цикл «Русский рай», 1915-17) и рассказах, но прежде всего. Есть стихи и о Февральской революции («Русская революция» 1917). В стилистическом плане 1917 г. ознаменован интересом к поэтике футуристов Маяковского и Хлебникова (ода «Враждебное море», кантата «Св. Георгий»). Но, как и многие, в Октябрьской революции Кузмин разочарован. Стихотворения этой поры, опубликованные фрагменты дневника писателя и сообщения мемуаристов рисуют Кузмина в состоянии глубочайшей подавленности, свидетельствуют о полном неприятии им окружающего порядка вещей, о постоянной материальной нужде и непрекращающейся боязни за жизнь близких, прежде всего Юрия Юркуна. В сентябре 1918 г. Юркун был арестован («Баржи затопили в Кронштадте, / Расстрелян каждый десятый, - / Юрочка, Юрочка мой, / Дай Бог, чтоб Вы были восьмой» 1925 г.; цикл «Северный веер»). Затем его арестовывают еще в 1931, а в 1938 Юркуна снова арестовали и расстреляли. В то же время все эти трагические события обнаружили у Кузмина необыкновенную стойкость. Затем пиал: «Ведь нищие всем, всем богаты!» («Медяный блеск пал на лик твой...», 1923). А вообще он дружил с Чичериным (нарком иностранных дел) с детства, может, поэтому его не трогали.

Несмотря на принципиальное неприятие писателем не только общественно-политического устройства и внедряемой идеологии, не следует представлять его затворником, тем более - человеком, озлобившимся на жизнь. До конца своих дней он остается в гуще подлинной литературно-художественной жизни Петрограда-Ленинграда, пользуется вниманием и уважением постепенно сужающейся культурной среды, особенно молодежи. Сохраняются и связи Кузмина с театральным миром.

Начиная с участия в горьковском проекте «Всемирная литература» (организован в 1919), Кузмин был вынужден отдавать много сил переводческой работе, вызывавшей у него двойственное ощущение. Продолжает он работать и в жанре критики - литературной и изобразительного искусства, выпускает сборник «Условности. Статьи об искусстве» (П., 1923).

20-е годы: творчество Кузмина вписывается в рамки «эмоционализма», понимавшимся Кузминым как проясненная и умиротворенная разновидность экспрессионизма.

Кузмин – один из редких случаев, когда творческий путь – это путь от простоты к сложности. Финальная поэтическая книга «Форель разбивает лед» (1929) это показывает. Это усложненная образность, метафоричность. «И всё так перепуталось...» - таковы строчки в заключительном стихотворении цикла «Форель разбивает лед». Мир изображается как мрачная и в тоже время яркая фантасмагория (поэтика темнот, намеков и умолчаний). Кстати, сложность мира есть уже в «Сетях». Первое стихотворение из цикла Мудрость: лирический герой задает 3 вопроса: зачем солнце греет, зачем ветер дует и зачем люди рождаются. Мудрецы отвечают, показывая двойственность этих явлений (солнце греет, чтобы хлеб созревал и чтобы люди умирали от заразы). Советская печать практически обошла книгу молчанием. Стилистическая новизна сборника не вызвала понимания и у критиков. Все-таки мажорное: И потом я верю, /Что лед разбить возможно для форели,/ Когда она упорна. Вот и все.