13.4. Княгиня Ольга – от язычества к равноапостольству

В истории Древнерусского государства оставили в памяти о себе не только князья и бояре, но и княгини и боярыни, не только мужественные правители-воины, но и образованные правительницы [108, c. 22–25].

Образ княгини Ольги и ее деятельность нашли яркое воплощение в фольклоре, перешли на страницы летописи, отразились во множестве исторических трудов. По всей вероятности, это была действительно незаурядная женщина, способная правительница неспокойного Киевского государства [71, с. 40].

Ф.А. Гиляров рассматривая феномен этой правительницы и воительницы Руси, отмечает, что имя княгини Ольги упоминается всякий раз, когда речь идет о выдающихся женщинах Древней Руси. Образ ее встает перед нами с начальных страниц “Повести временных лет”. Веками ткалось кружево народных преданий о княгине Ольге как о деятельной, мудрой, “вещей” правительнице и защитнице земли Русской. Народные сказания, переплетаясь с историческими фактами, легли в основу появившегося в XIII–XIV вв. церковного жизнеописания первой княгини-христианки.

Княгиня Ольга – одно из самых интересных лиц древней русской истории. Своеобразие ее положения состоит уже в том, что из всех правителей “империи Рюриковичей” она – единственная женщина.

Начнем с происхождения Ольги: кто она такая? “Повесть временных лет” дает сверхлаконичный ответ: из Пскова. О жене киевского князя, о выдающейся правительнице больше нечего сказать?! И это в средние века, когда происхождению, знатности придавалось огромное значение. Позднейшие летописцы пытались восполнить этот пробел, но разноречивость их указаний прямо свидетельствует о полной неясности вопроса. Это обстоятельство отчасти подтверждает мнение о том, что Ольга “от рода же ни Княжеска, ни Вельможеска, но от простых людей” [74, с. 155].

Н.М. Карамзин, рассматривая вопрос о происхождении Ольги, отмечал следующее: “В 903 году Олег избрал для Игоря супругу, сию в наших летописях бессмертную Ольгу, славную тогда еще одними прелестями женскими и благонравием. Ее привезли в Киев из Плескова, или нынешнего Пскова: так пишет Нестор. Но в особенном ее житии и в других новейших исторических книгах сказано, что Ольга была Варяжского простого роду и жила в веси, именуемой Выбутскою, близ Пскова, что юный Игорь, приехав из Киева, увеселялся там некогда звериною ловлею, увидел Ольгу, говорил с нею, узнал ее разум, скромность и предпочел сию любезную сельскую девицу всем другим невестам. Обыкновения и нравы тогдашних времен, конечно, дозволяли князю искать для себя супругу в самом низком состоянии людей: ибо красота уважалась более знаменитого рода, но мы не можем ручаться за истину предания, неизвестного нашему древнему Летописцу, иначе он не пропустил бы столь любопытного обстоятельства в житии св. Ольги. Имя свое приняла она, кажется, от имени Олега, в знак дружбы его к сей достойной Княгине или в знак Игоревой к нему любви” [11].

Объяснение феномена Ольги, ее стремительного восхождения на вершину иерархической лестницы Киевской Руси, заключается в том, что, по одной из гипотез, она являлась родственницей, а возможно, даже и дочерью князя Олега, что подтверждается версией Н.М. Карамзина о том, что ее имя – дань уважения к князю Олегу. Эта версия расставляет на места все неясные исторические вопросы: почему столь долго правя Русью, Олег отдал власть Игорю.

Е.А. Рыдзевская рассматривая феномен личности княгини Ольги, акцентирует внимание на ее этнической принадлежности: “...Надо хотя бы вкратце затронуть спорный вопрос об этническом происхождении Ольги, являющейся в летописи, независимо от прославления ее как христианки, личностью не менее значительной, чем вещий Олег, и, во всяком случае, более выдающейся, чем Игорь. Данных для решения этого вопроса у нас очень мало. Имя “Ольга” весьма правдоподобно объясняется от скандинавского “Helga”, как и “Олег” из “Helgi”. В этом, по всей вероятности, сказался лишь некоторый привходящий скандинавский элемент в происхождении или в личных связях Ольги. Считать ее норманкой нет оснований; Псков, откуда производит ее летопись, во всяком случае, не из тех древнерусских центров, где можно предполагать особенно оживленное общение с норманнами. В летописных известиях о деятельности Ольги норманны не появляются, если не считать участия Свенельда и Асмуда в древлянском походе Ольги. Правда, в этих известиях ее соратники и ее окружение вообще не указный – будь то русские или норманны, или еще кто-нибудь иной. Имя ее посла в договоре Игоря с греками, Искусеви, до сих пор не расшифровано; едва ли оно норманнское, но и на славянское не похоже” [47, с. 194–195].

Созданное в XIII–XIV вв. и многократно переписанное церковное жизнеописание Ольги нельзя считать историческим источником. Как в любом житии, в нем присутствуют элементы идеализации, обобщения и назидания [74].

Возникает закономерный вопрос, – каким же образом дочь “простых людей”, до того безвестная, смогла стать женой сына Рюрика? На это все без исключения источники отвечают одно: Игорь был поражен “мудростью и смышленостью” Ольги, а также ее красотой. Справедливости ради следует, однако, отметить, что в некоторых летописях говорится о знатном происхождении Ольги.

Будучи женой князя Игоря, Ольга, судя по летописи, никак себя не проявляет. Она здесь полностью заслонена фигурой мужа, грозного владыки и неустанного воителя. Ее собственная история начинается после гибели мужа, и начинается она необычно.

Осенью 945 г. князь Игорь, “возымя дань” у одного из подвластных Киеву племен – древлян, решил, что она невелика, и снова вернулся за данью “в Дерева”. Древляне восстали и убили князя. Сын Игоря – Святослав – был в это время еще совсем ребенком, и, таким образом, княгиня Ольга стала фактически правительницей всей земли русской.

Обычай кровной мести, который в столь раннем средневековье был реальностью, обязывал Ольгу покарать убийц мужа.

Широко известное сказание о мести Ольги древлянам отчасти, вероятно, легенда: в нем легко прослеживается эпическая назидательность. Обман, жестокость и коварство княгини, мстящей за убийство мужа, прославляются летописцами как высший, справедливый суд и отнюдь не осуждаются, будучи привычными, в духе морали того времени [71, с. 38–39].

Н.Ф. Котляр, рассматривая летописные предания и легенды Древней и Киевской Руси, в том числе посвященные княгине Ольги, отмечает: “Отрицательное в целом отношение к Ольге древнерусских преданий о мести княгини древлянам послужило причиной того, что в доживших до XIX в. в окрестностях летописного Искоростеня устных эпических сказаниях она предстает и вовсе лишенной романтического ореола верной жены и героической мстительницы за мужа. Ольга враждует с Игорем и сама (!) убивает его. Сказанное может свидетельствовать о том, что первоначально предания о мести Ольги сложились в древлянских лесах” [60, с. 98–99].

Параллель между Олегом и Ольгой, их мудростью (что в тот период было равносильно хитрости), их созидательной государственной деятельностью, приводит С.М. Соловьев: “Характер Ольги, как он является в предании, важен для нас и в других отношениях: не в одних только именах находим сходство Ольги с знаменитым преемником Рюрика, собирателем племен. Как Олег, так и Ольга отличаются в предании мудростью, по тогдашним понятиям, т.е. хитростью, ловкостью: Олег хитростью убивает Аскольда и Дира, хитростью пугает греков, наконец, перехитрят этот лукавейший из народов; Ольга хитростью мстит древлянам, хитростью берет Коростень; наконец, в Царьграде перехитрят императора. Но не за одну эту хитрость Олег прослыл вещим, Ольга – мудрейшею из людей: в предании являются они так же, как нарядчики, заботящиеся о строе земском; Олег установил дани, строил города. Ольга объехала всю Землю, повсюду оставила следы своей хозяйственной распорядительности” [62, с. 120–121].

Становлению княгини Ольги как выдающегося государственного деятеля Киевской Руси способствовало то обстоятельство, что по мнению Ю.Ф. Козлова, еще при жизни Игоря Ольга быстро и крепко стала прибирать к рукам Киевскую землю. Она смотрела на все хозяйским глазом. Учитывая, что муж ее занимался в основном военными походами со сбором дани, Ольга стала жить отдельно от него – в Вышгороде. Сама принимала послов, жалобщиков, просителей, наместников и дружинников. Если Игорю присущи были смелость, большая горячность, воинственность предводителя, то Ольге – рачительность, дальновидность, хитрость, мудрость. Возможно, именно в этих качествах Игоря и Ольги кроется разгадка личности их сына Святослава!?” [70, с. 25].

Переломный характер периода правления Ольги ощущается и в отношении к христианству. Многие исследователи расценивают крещение княгини не как эпизод личной жизни, а как поединок двух императоров. Предполагают, что Ольга хотела ввести на Руси христианство. Согласно византийской церковной концепции “народ, принявший христианство из рук греков, становится вассалом греческого императора, политически зависимым народом или государством” [61, с. 368]. Вероятно, это и остановило мудрую княгиню. Подробно все эти вопросы рассматриваются у Г.Г. Литаврина [76], Б.Д. Грекова [77], А.Е. Преснякова [78], Б.А. Рыбакова [61], И.Я. Фроянова [79], А.Н. Сахарова [80]. Трудно найти историка, не коснувшегося деятельности княгини Ольги [71, с. 41].

Экономическое укрепление, последовавшее за административными реформами княгини Ольги, способствовало повышению политического веса Киевской Руси в международных отношениях. Закрепить это новое положение своего государства Ольга решила приобщением к христианской вере. Причем княгиня стремилась получить крещение именно из рук византийского патриарха и именно в столице империи – Константинополе, так как это повышало и ее престиж внутри Руси и за ее пределами [71, с. 39].

В середине 50-х гг. Х в. Ольга отправилась в Византию. Царствовал тогда Константин Багрянородный, который, как повествует летопись, беседуя с Ольгой, “подивился ее разуму” и сказал ей: “Достойна ты царствовать с нами в столице нашей”. На что Ольга ответила: “Я язычница. Если хочешь крестить меня, то крести меня сам, – иначе не крещусь”. И крестил ее царь с патриархом... И было наречено ей в крещении имя Елена [25, ч. 1]. Далее летописец повествует: Константин Багрянородный будто бы сделал формальное предложение Ольге-Елене: “Хочу взять тебя в жены себе”. Она же ответила: “Как ты хочешь взять меня, когда сам крестил меня и назвал дочерью. А у христиан не разрешается это – ты сам знаешь”. И сказал ей царь: “Перехитрила ты меня, Ольга” [25, ч. 1].

Обобщая летописные версии побудительных мотивов принятия христианства княгиней Ольгой, А.Ф. Петрушевский отмечает: “Скоро после того Ольга задумала большое дело. Хотя славяне и варяги исповедовали еще веру идольскую, языческую, но святая Христова вера уже дошла до Киева. При Игоре, Ольгином муже, в Киеве уже было немало христиан православной греческой веры и стояла соборная церковь во имя св. Ильи. Видя добродетельное житие киевских православных, Ольга сошлась с ними и скоро уразумела, что правда и спасение не в идольстве, а в христианстве. Чтобы узнать истинную веру ближе, положила она съездить в главный город Греческой империи Царьград” [81, с. 15].

В 957 г. во время пребывания княгини Ольги в Константинополе также состоялись переговоры по поводу крещения, нашедшие отражение в летописной записи о крещении Ольги самим константинопольским патриархом и императором Константином Багрянородным. Русский летописец расценил это событие как определенную политическую привилегию.

Параллельно этому в каждом из перечисленных случаев создавалась версия (выдвигаемая видимо, византийскими церковными кругами) о христианизации Руси как акте для русов вынужденном, в котором проявилось политическое влияние Византии и сила православия.

Византийские авторы, конечно, старались скрыть истинную политическую подоплеку событий, затушевать государственные интересы Руси, связанные с христианизацией, умолчать, что для Руси получение крещения из рук видных церковных византийских иерархов являлось делом большого политического престижа.

Русские летописцы, находившиеся под влиянием византийских хронистов и сами стремившиеся подчеркнуть роль христианства, проявляли, конечно, мало заботы о том, чтобы выявить истинный политический интерес обеих сторон к христианизации. А о том, что такой интерес в 60-е годы IX в. был и у Византии, и у Руси, свидетельствует фраза Константина Багрянородного о стремлении договаривающихся сторон добиться для себя наибольшей политической выгоды. Русы должны были при этом учитывать и возможность языческой оппозиции в своей стране.

Оппозиция же, вопреки бытующей точке зрения об “одномоментном” и “по любви всего народа”, принятии христианства на Руси, существовала.

При этом киевляне знали, что греки перевели священное писание на доступный славянам язык, и то, что папа Иоанн XIII (965–972) в 967 г. запретил богослужение на “русском и славянском языке”. В этом запрещении трудно было усмотреть благожелательство к славянам.

Русичи остановили свой выбор на православии и потому, что Византия хотела получить от Руси дружбу и, тем самым, прекращения бессмысленных набегов на побережья Черного моря. Восточная церковь никогда не разделяла идеи Блаженного Августина о предопределении и тем самым не снимала со своих прихожан ответственность за грехи, творимые, с ее точки зрения, по своей воле. Язычникам это было понятно и приемлемо для них. Учение православной церкви о природе зла и злого начала было по сравнению с католическим признанием сатаны слугой бога, выполняющим особые задания, аморфным, но вследствие этого эластичным. Уважение к дьяволу отнюдь не рекомендовалось, а значит, не было и насилия над психологической структурой новообращаемых, привыкших к элементарному противопоставлению добра злу [7, с. 265].

Таким образом, со второй половины Х века могущество Византийской империи достигло своей наибольшей силы. Империя к этому времени отразила арабскую опасность и преодолела культурный кризис, связанный с существованием иконоборчества, приведшего к значительному упадку изобразительного искусства.

Сделав первый шаг к сближению с христианским миром, деятельная Ольга обратила свои взоры на Запад. В 959 г. Ольга отправила посольство в Германскую империю для переговоров с воинственным Оттоном I. Это была обычная миссия для установления взаимовыгодных отношений (предполагались обмен посольствами, развитие торговли между двумя сторонами). Стремясь достичь своей цели, Ольга дала согласие на допуск в русские земли немецких миссионеров. Однако присланный на Русь епископ Адальберт был изгнан из Киева, очевидно, за то, что под прикрытием миссионерской деятельности пытался осуществить какие-то политические притязания Оттона I [71, с. 39]. Таким образом,христианизация Руси была сложным и многотрудным делом, протекавшим на протяжении столетий. Важнейшей заслугой равноапостольной княгини было то, что Ольга и ее ближайший сподвижник Свенельд восстановили славяно-русскую традицию и вернули Русь на тот путь, по которому она двигалась до варяжской узурпации, и последствия чего оказались самыми благоприятными для Русской земли.

Континентальная торговля, ведшаяся Русью, не только раздвигала географические и экономические горизонты вокруг центра государства, но и вела к внутреннему перерождению Руси.

Видимым олицетворением этой метаморфозы у открывавшейся миру Руси стало принятие христианства. Русь стала последней в череде славянских государств, до последней четверти Х в. не принимавшей нового кодекса не только морали, но и всего внешнего проявления естества и природы государства и населявших его народов.

Русская княгиня появилась в Византии с собственным священником Григорием. Это указывает на то, что, возможно, Ольга уже приняла крещение до своей поездки в Константинополь – ведь известно о киевской церкви св. Ильи и о значительном числе христиан, живших в столице в Х в.

Если правда то, что Ольга приехала в Византию христианкой, а это тем более вероятно, что сам Константин VIII не упоминает о ее крещении, то рассказ составителя “Повести временных лет”, посвященный крещению Ольги в Византии, всего лишь красивый вымысел.

Но в летописном повествовании есть символичная деталь: Ольгу в Византии крестили сам император Константин VIII и патриарх: “Бе же имя ей наречено в крыцении Олена (Елена), якоже и древьняя цесарица, мати Великого Костянтина”.

Константин Великий (IV в.) стал первым римским императором, утвердившим христианство в качестве официальной религии. Мать его звали Еленой. И тут следует отдать должное летописцу, ибо приведенная им параллель весьма удачна и символична.

Кроме того, супругу Константина VIII также звали Еленой Лакапин. Христианское имя Ольги Елена могло означать наречение ее духовной дочерью императорской четы. Подобное было принято при крещении в средние века [7].

Однако визит Ольги в Византию посеял в ее душе семена сомнения и побудил к известным действиям. О том, что не все складывалось гладко во время пребывания Ольги в столице империи, узнаем от летописца: “Си же Ольга придя Киеву, и, якоже рекохом, присъл к ней цесарь Грьчьский, глаголя, яко-мьного дарих тя. Ты бо глаголаше къ мъне, яко, аще възвращюся в Русь – мъногы дары присълю ти: челядь и воск и скору и вой в помощь; Отъвещавъши же Ольга, рече к сълом – Аще ты, рьци, тако же постоявши у меня в Почайне, якоже аз в Суду, то тъгда ти дамь” [25].

Дары русской княгине Константин VIII и в самом деле преподнес немалые, и об этом император особо сказал в своей книге. Но ранее император унизил Ольгу, продержав в заливе Суд, прежде чем позволил войти в столицу. Тем самым император раставил точки в предстоящем разговоре и дал понять Ольге, что она лишь одна из множества иных, а право греться в лучах солнца империи – это великая милость, и русская княгиня, при известном смирении, может ее удостоиться. Позиция Константина VIII не могла не смутить Ольгу, и она пустилась на женскую уловку.

Киевские летописцы дружно молчат о том, что в 959 г. Ольга отправила посольство к германскому императору Отттону I, прося выслать на Русь епископа и духовенство. Мы узнаем об этом событии из западных источников. Оттон I не мог не отреагировать на подобную просьбу мгновенно, и скоро в Киев приехал новопосвященный епископ Руси Адальберт со спутниками. До поездки на Русь Адальберт был монахом Вейесенберского монастыря. По возвращении из Руси в Германию Адальберт стал епископом Магдебургским [7].

Полагают, что Адальберт стал автором труда, именуемого хроникой продолжателя Регинона Прюмского. Ее повествование охватывает 907–967 гг. Поездку Адальберта в Киев относят на 961 г. Хроники свидетельствуют: “В лето от воплощения Господня 959 король снова отправился против славян; в этом походе погиб Титмар. Послы Елены, королевы ругов, крестившейся в Константинополе при императоре константинопольском Романе, явившись к королю, притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников... 960 г. Король отпраздновал рождество господне во Франкфурте, где Либуций из обители св. Альбана (г. Майнц) посвящается в епископы народу ругов достопочтенным епископом Адальдагом (г. Бремен)...

...961 г. Либуций, который не смог отправиться в путь в прошлом году из-за какой-то задержки, умер 15 февраля сего года. Его сменил, по совету и из-за вмешательства архиепископа Вильгельма (г. Майнц), Адальберт из обители св. Максимина (г. Трир), который, хотя и ждал от архиепископа лучшего и ничем никогда перед ним не провинился, должен был отправиться на чужбину. С почестями назначив его для народа ругов, благочестивейший король, по обыкновенному своему милосердию, снабдил его всем, в чем тот нуждался” [7].

Папа Агапит II (946–955 гг.) даровал право гамбургскому архиепископу Адальдагу (937–988 гг.) ставить епископов на севере Европы и в землях славян. А работа, ведшаяся в этом направлении, кипела. У римского папы до нее не доходили руки. Решения должны были приниматься быстро и в Германии. Около 948 г. Оттон I создал пять новых епископий – две в землях полабских славян, в Бранеборе и в Хафельберге, и три в Дании – в Шлезвиге, Рибе и Орхусе. Просьба Ольги пришлась как нельзя кстати.

Однако судьба посольства епископа Адальберта оказалась обескураживающей. В 962 г. Адальберт бежал из Киева, при этом многие из сопровождавших его лиц были убиты и сам епископ едва избежал гибели.

Столь скоротечная миссия Адальберта на днепровские берега и ее результат указывают на то, что никто на Руси не то что не питал симпатии к латинскому духовенству, но, напротив, испытывал к нему неприязнь. Русские, ведшие торговлю на верхнем и среднем Дунае, были прекрасно осведомлены о судьбе славян центра Европы и не могли не знать о роли латинского духовенства во внешней политике Германии.

Видимо, Византия уж очень высокомерно приняла Ольгу, а выдвинутые Константином VIII условия принятия Руси в лоно христианства смутили княгиню несоответствием действительного положения ее государства тому статусу, который ему отводили греки [7], поэтому она и разыграла католическую карту.

Своеобразную трактовку побудительным мотивам принятия княгиней Ольгой христианства, дал Л.Н. Гумилев: “При сборе дани для хазар в Древлянской земле был убит Игорь, князь киевский и муж Ольги (944). Сопротивление хазарам, а не война с Византией становилось главной проблемой для Киева. И потому княгиня Киевская Ольга, правившая при малолетнем сыне Святославе, постаралась приобрести в лице греков сильного союзника: она отправилась в Константинополь, где приняла крещение, избрав своим крестным отцом императора Константина Багрянородного”. Л.Н. Гумилев уточняет, что здесь мы вновь сталкиваемся с явной хронологической путаницей Нестора и других летописцев. Согласно Новгородской I летописи, Ольга родилась в 893 г., в Константинополе побывала уже в 955-м. Ей должно было быть в то время уже 62 года, а Нестор уверяет нас, что Константин был столь очарован Ольгой, что хотел на ней жениться. По мнению Л.Н. Гумилева, поездка Ольги в Византию и крещение ее состоялось примерно на 10 лет раньше – в 946 г. [82, с. 42].

Б.А. Рыбаков отмечал, что время княгини Ольги, очевидно, действительно было временем усложнения феодальных отношений, временем ряда запоминавшихся реформ, укреплявших и юридически оформлявших обширный, чересполосный княжеский домен от окрестностей Киева до впадающей в Балтийское море Луги и до связывающей Балтику с Волгой Мсты [61, с. 367].

Интересно упоминание в летописи об организации Ольгой становищ и постов. Они основывались Ольгой как своеобразные “крепостницы”, защита которых обеспечивалась “воями”. Погосты и становища становились впоследствии административными центрами государства [71, с. 39].

Д.И. Иловайский, характеризуя период правления княгини Ольги, отмечает некое гипертрофированное преувеличение ее деяний в памяти потомков: “После Игоря княжеством управляла его супруга Ольга, потому что сын Святослав был еще малолетен. Совершив кровавую месть над убийцами своего мужа, она усмирила непокорных Древлян и сожгла их главный город Коростен. Потом, подобно своим предшественникам, она объезжала с дружиной подчиненные племена, творила между ними суд и более точным образом определяла количество их дани”. Итожа свои выводы о правлении княгини Ольги, Д.И. Иловайский заключал: “Вообще деятельность Ольги украшена многими баснословными преданиями, в которых она изображается женщиной необыкновенно хитрой, с твердым, решительным характером. Но особенно Ольга прославилась принятием христианства” [64, с. 25].

А.Ф. Петрушевский, характеризуя деятельность Ольги как одного из государственных деятелей, стоящего у истоков державности Киевской Руси, ее правопорядка и устройства, отмечает: “Нехитрые были порядки, по которым русские князья правили тогда землей, невелико земское устроение, но все же это дело требовало радения и надзора. У княгини же Ольги, как у женщины, было больше охоты к хозяйству, чем к делам ратным, и, как добрая хозяйка, она принялась за внутренние распорядки. Прожив год в Киеве после Древлянского погрома, Ольга поднялась в гору и, начиная с полуночных стран, объехала Русские земли. Всюду установила она оброки и дани, устроила погосты, давала суд и правду. Знаки Ольгина пути виднелись долгое время после ее смерти; через 100 лет и больше указывали на ее становища, ловища, погосты и перевозы. На многие годы сохранилась в людской памяти добрая слава о ее праведных судах и распорядках, а в Пскове, откуда Ольга была родом, показывали даже сани, на которых она ездила” [81, с. 15].

В “Повести временных лет” эта эпоха рассматривается как некий идеал внутреннего устройства. Подробный анализ хозяйственной деятельности во время правления Ольги и проведенных ею реформ сделал Б.А. Рыбаков. Он обращает особое внимание на организацию становищ и погостов.

Ряд авторов, анализируя “Повесть временных лет”, объясняя мотивы, побудившие летописца оценивать княгиню как воплощение мудрой и справедливой правительницы. В момент написания летописи христианство было на Руси официальной религией, а княгиня Ольга, как известно, первой приняла христианство [60, 65].

Е.А. Рыдзевская в целом характеризуя княгиню Ольгу как государственного деятеля Киевской Руси, отмечает: “Древнейшая летопись сохранила целый ряд преданий о княгине Ольге, жене Игоря, выступающей в рассказе летописца главным образом уже после смерти мужа. При его жизни о ней известно сравнительно немного: упоминается о его женитьбе на ней (“Повесть временных лет” под 903 г.), а в греко-русском договоре 944 г. она – одна из тех женщин, у которых есть свои послы в числе прочих, заключавших этот договор. Б.Д. Греков справедливо отмечает значение того факта, что русские женщины посылают своих представителей в Византию. Это – ценное свидетельство о положении женщины в древнерусском обществе. К сожалению, те скудные данные, которые содержит летопись, относятся главным образом к верхушке общества, к представительницам княжеского рода и знати; таковые в договоре 944 г. сама Ольга и, очевидно, Предслава, а также та Сфандр, имя которой остается до сих пор неразгаданным. Тем не менее, можно принимать эти данные как показательные для этой эпохи вообще. В дальнейшем Ольга проявляет себя как энергичная правительница, как представительница правящего княжеского рода; она возглавляет его с неменьшим авторитетом и с такими же правами, какие принадлежали мужчине...” [47, с. 194–195].

В “Повести временных лет” дается описание государственной деятельности княгини. В отличие от Игоря, взимавшего дань произвольно, Ольга, по сути дела, провела первую в истории Руси налоговую реформу, установив фиксированный размер дани (“урок”), порядок ее сборов и их систематичность.

Анализируя данные “Повести временных лет” об Ольге, А.А. Шайкин отмечает, что “в истории Ольги, составленной народом, Нестор увидел славу русскому характеру, он понял, что жизнь и правление Ольги, стоящей у истоков русской государственности, не может замыкаться в рамках родового эпоса. Включение этих легенд в летопись, обработка их в плане идеализации княгини придала им историческую широту и государственное значение” [65, с. 60].

Н.Ф. Котляр, при характерном для его точки зрения негативе в оценке деятельности княгини Ольги, в целом отдает дань ей как выдающемуся государственному деятелю Киевской Руси: “Следует отдать должное княгине Ольге, которая, при всех отрицательных свойствах ее натуры и неблаговидности поступков, была все же незаурядным государственным деятелем. Она первой среди древнерусских властителей поняла необходи­мость регламентации даней и повинностей, распространения суда и системы управления на все подвластные Киеву земли. Это объективно способ­ствовало укреплению складывавшегося Древнерусского государства” [60, с. 98–99].

Итожа летописные данные о личности княгини Ольги как государственном деятеле, А.А. Шайкин констатирует: “Ольга же – яркая личность, и это, вероятно, уже дает основание говорить о ее характере в летописном рассказе. Недаром мы отмечали двойственность ее поведения, противоположность между внешними ее проявлениями и ее действительными намерениями, вскрыли подспудный смысл ее слов и т.д. Характер этот, вероятнее всего, появился в ходе литературного воплощения фольклорного сюжета, но только сказка с ее вниманием к отдельному человеку и его судьбе могла создать предпосылки для разработки такого характера. Впрочем, сказочные “мудрые девы” тоже могут быть уже достаточно сложными персонажами” [65, с. 58].

В эпоху, когда война была главным средством решения политических споров, Ольга стремилась к международному признанию Руси без применения силы. Невероятно, но факт, Русь в период ее правления не воевала ни с одним из соседних государств.

В 964 г. Ольга передала власть достигшему совершеннолетия Святославу, но во время его длительных военных походов продолжала управлять страной. Сын относился к ней с большим почтением и в последние дни ее жизни не отходил от заболевшей княгини [71, с. 40].

Подводя итоги правления княгини Ольги, Л.Н. Гумилев акцентировал внимание на том, что Ольга и ее ближайший сподвижник Свенельд восстановили славяно-русскую традицию и вернули Русь на тот путь, по которому она двигалась до варяжской узурпации. И последствия оказались самыми благоприятными для Русской земли [7].

Вышеизложенное позволяет заключить, что деятельность княгини Ольги ознаменовалась значительными совершениями во всех сферах бытия Руси: была преодолена эпоха варяжской “бури и натиска” в истории славянства, период неупорядоченных набегов, нерегламентированных сборов дани.

Ольга первой среди древнерусских правителей поняла необходимость строгого упорядочения даней и повинностей, распространения единообразной по структуре системы судопроизводства и управления на всех входящих в состав Киевской Руси землях. Созидательная мощь Ольги проявляется в том, что объезжая владения, она везде оставляла следы своей хозяйской деятельности – устраивала погосты и становища, селила в них воинов, на значительный период избавила Русь от войн и потрясений.

Укрепив славянскую государственность, Ольга вывела сильную и могучую Русь на европейскую авансцену истории, приобщила к христианству часть правящей элиты державы, чем конституировала восточное славянство как цивилизованный этнос, воспринимаемый на равных в Европе. Княгиня Ольга почитается православной церковью святой и равноапостольной [97].

Легъко ходя, аки пардус (гепард), войны многие творяше. Ходя, воз по себе не возяше, ни котьла, ни мяс варя, но потонку изрезав конину ли, зверину ли или говудину на углех испек ядяше, ни шатра имяше, но подъклад постлав и седло в головах; тако же и прочий вои его вей бяху. И посылаше къ странам глаголя: “Хочу на вы ити”.

“Повесть временных лет”