Гештльт и язык: поэзия как парадигма контакта

Терапия, как герменевтический опыт, обладает следующими феноменологическими характеристиками игры: она требует участия в ней (партнёрства); она увеличивает и усиливает осознавание (awareness) клиента и одновременно подвергает его своему влиянию; она репрезентативна, или скорее это вещь в себе, независимая полнота значений. Согласно Гадамеру, кто бы ни попал под влияние игры, в последствии познаёт то, чем по существу является опыт (Erfahrung): это событие, меняющие человека, которые его проживает (Gadamer, 1983, 133). В своей “Феноменологии Духа” Гегель проясняет эту концепцию: так как феноменология охватывает область бессознательного, можно говорить о том, что получение опыта влечёт за собой реконструкцию или полное изменение знаний о себе и о мире. (Hegel, 1972, 69-70. Gadamer, 1983, 409-410).

Как описано в Гештальт Терапии, цикл контакта включает в себя взаимоотношения с новизной, которая, будучи однажды приобретена, охватывает весь организм и изменяет его в направлении роста. Поскольку в терапевтических взаимоотношениях восстанавливается цикл контакта, и в их основе лежит диалог, они могут рассматриваться как герменевтический опыт в полном смысле слова; в то время как сторонники научного метода оспаривают объективную валидность терапевтического диалога, те, кто уже вовлечен в него, как терапевт, так и клиент, ссылаются на “то, что за долгий периода времени стало их способом функционирования и то, что изменило весь их организм. Их всеобъемлющие процессы восприятия и действия в различной степени подверглись изменениям. Соответственно, то, что они говорят по этому поводу, исходит из источников, не являющихся исключительно вербальными.” (Perls et al., 1994, 261).

Этот факт заслуживает более глубокого изучения концепции “трансформации”, для того, чтобы увидеть, возникнут ли ещё какие-либо связи с герменевтикой.

В Гештальт Терапии ассимиляция новизны и роста входит в фазу “постконтакта”, и неотъемлемо связан с функцией персоны. Рост предполагает знание того, чем мы стали. Пережитый опыт усваивается и трансформируется в привычку, или, другими словами, в усвоенные техники, которые могут использоваться или даже изменяться в схожей ситуации. (ibid., 200-206).

Строго говоря, в сущности, “никто не может ‘иметь’ один и тот же опыт дважды”(Gadamer, 1983, 409). Мы всегда возлагаем надежды на уже приобретенные привычки, которые в дальнейшем могут быть модифицированы в событие, которое представляет собой новую возможность для получения “опыта”. Возможность реорганизации тесно связана с тем фактом, что здоровая и функциональная привычка доступна для осознавания (awareness). Это включает в себя нестираемый лингвистический аспект: “‘персона’ – это структура речевых шаблонов”(Perls et al., 1994, 100). Конечно, Гудман также говорит о том, что персона представляет собой чистое “словесное высказывание Self ” (ibid., 160), но это не должно быть интерпретировано упрощённо, как обесценивание её значимости; это должно пониматься как нечто более сбалансированное последовательное: в действительности это сильный акцент на выразимость опыта, которая никогда не бывает полной, абсолютной. Всё, что мы говорим, каждое произнесённое слово всегда должно рассматриваться на фоне чего-то невыразимого (Vattimo, 1983, 13), которое мы пытаемся вывести на свет и присвоить этому характеристики определённости и законченности. Вовлечённое, спонтанное Self содержит свою собственную непреодолимую границу невыразимости.

Вышесказанное не отменяет того факта, что усвоение и сознательное изменение имплицидной установки, скрытое в динамике получения опыта, подразумевает следующий лингвистический аспект: “Во всём, что делает человек, присутствует его речь” (Gadamer, 1973, 84). Каждый, кто “получает” опыт, чувствует себя глубоко изменённым им. По сути это значит, что он может выразить словами изменения, произошедшие в нём и свидетельствующие о том, что ситуация уже пережита.

При рассмотрении контакта во всей полноте его развития, речь имеет существенное значение. Дело не только в том, что мы живём от начала до конца сак, как будто единодушное “нет” является частью нашей жизни в полном смысле, а в том, что образ безразлично это для нас или даже обыденно, но мы не можем говорить о контакте даже в присутствии “неистового” опыта, ибо Self не имеет орудий для обработки и осознавания. Не существует действительно наших изменений, пока мы не найдём слов для их выражения, пока мы не признаем их в глубине своего существа важнейшими моментами в жизни, даже в случае болезненного разрыва или мучительного поражения. ”(Perls et al., 1994, 138-42).

По существу, Гештальт Терапия не предлагает не доверять языку как таковому - произнесение речи (говорение) определяется как “захватывающее достижение” для ребёнка (ibid., 100); то, что Гудман горячо отвергает - это просто пустой разговор, который вместо помощи в установлении контакта, отдаляет его. Гудман отвергает вербализацию. Каждое слово, которое отделяет себя от тела и не остаётся связанным с Self обречено скитаться в бессвязности, нелогичности. Но правда и то, что речь в Гештальт Терапии – это фундаментальный аспект развития человека и существенное условие его продвижения в познании мира. В этом смысле существует два решающих элемента, на которые мы не можем оставить без внимания.

Первое и основное ‘свидетельство о рождении’ того, что должно было быть названо Гештальт Терапии, возможно, было представлено в статье Перлза, написанной им в середине 30-х годов. В ней он утверждает, что так называемое “сопротивление” имеет оральное происхождение. “Смещение с анального к оральному сопротивлению открывает иные возможности. Она повышает способность к отказу, также как и к согласию оттуда, где она спрятана (из глубины сознания), ко рту, местонахождению еды, жевания, пробования на вкус, но также и к языку а иногда любви. Другими словами, к более явному месту встречи между человеком и миром” (From. I.-Miller.V, 1994 ). Но пока существует множество непосредственных, прямых способов контакта с реальностью, герменевтика напоминает нам о том, что именно язык открывает нам мир. (Gadamer, 1983, 507). Человек постигает мир не так как животные, именно потому что он способен “отвернуться от себя” и создать отношения планирования и прогнозирования события, происходящие вокруг, а не просто непосредственно взаимодействовать с ними. В этом смысле абсолютная правда, что именно рот, орган речи и человеческой коммуникации – это то, чем мы исследуем мир.

Однако существует иное рассмотрение этого вопроса, развитое в Гештальт Терапии, которое возвращает нас к герменевтической оценке слова. Подобно Гадамеру, Гудман резко критикует различные подходы к языку, утверждающие и трактующие язык как объект, и таким образом устанавливающие терапевтическую роль, при которой искаженно использованный язык рассматривается посредством идентификации правил многозначных сообщений. Эти подходы устанавливают вязкие нормы языка, которые являются ещё более шаблонными и безэмоциональными. (Perls et al., 1994, 100). Не существует ни одной внешней мысли, которая осмелится преобладать над речью, как нет языка, способного исчерпывающе описать и, следовательно, полюбить её. (Gadamer, 1983, 461-463).

В действительности “пока не существует аналитического языка, способного достичь языка контакта, потому как язык контакта частично творчески преобразует действительность, и это творческое использование слов гибко разрушает и изменяет слова” . (Perls et al., 1994, 110).

В то время как некоторые психотерапевтические школы, боясь быть введёнными в заблуждение речью, находят прибежище в молчании, и философы пытаются исцелить искажения в общении при помощи абстрактных правил, Гештальт Терапия выбирает оживление простой речи. (ibid.). “В противоположность невротической вербализации и творческой речи; это не научная семантика и не молчание; это поэзия”(ibid.101).

Однако, терапевтические взаимоотношения не являются нейтральной зоной, из корой должен быть исключён простой разговор, а представляют собой ситуацию, в которой восстановление способности к коммуникации освобождает место для поэзии. Поскольку контакт становится спонтанным и в тоже время развивается, он никогда не отменяет силы слов, а возвращает им свежесть и аромат, которые теряется день за днём в повседневной жизни. Если ‘…повседневная речь – это забытая, изношенная поэзия, в которой трудно продолжать воспринимать звук истинного призыва о помощи’ (Heidegger,1979, 42), мы должны слушать этот еле различимый голос и вернуть его в живую реальность поэзии, где тайна каждой встречи остаётся сохранной.

************************************

Поэзия играет в контакте не последнюю роль. Конечно, если в Гештальт Терапии опыт художественного творчества выступает как пример здорового творческого приспособления, естественно, что поэзия также должна быть рассмотрена как одна из форм искусства. Гудман несомненно уделяет этому особое внимание, как будто между неторопливой, но несомненно привлекательной формой поэтического слова в структуре обыденной речи и в постепенном и необратимом появлении сильного Гештальта в опыте переживания хорошего контакта, существует особенное соединение, близкая, тесная связь.

Сейчас мы должны обдумать почему это должно быть именно так.

Вместе с тем, мы можем сказать, что черты любого эстетического опыта появляются в поэзии в другом аспекте. Например, поэзия, во всех её формах, на деле является единственным случаем языка, ссылающимся на самого себя. Слова стихотворения не отсылают читателя назад к какому-нибудь скрытому (дальнейшему) значению, их ценность заключается в них самих, они имеют смысл во время их произнесения. В поэзии само слово уже является художественным произведением, и мы рискуем ничего не понять, если истолкуем его как ключ к неизвестному бессознательному или сочтём его автобиографичным, не слыша в тишине его голос и скрытую в нём тайну. Ни слушатели, ни сам поэт не нуждаются в понимании скрытого содержания символа (Perls et al., 1994, 102). “Песня – это не знак, в том смысле, что она не указывает на что-то ещё, на что-то, что превосходит, на какую-то мысль; в самой песне происходит то, что превосходит” (Gadamer, 1990, 37-38).

Опыт контакта также имеет отсылает к самому себе. В завершенном контакте уже содержится признак выздоровления, это и есть здоровье.. Но, как подчёркивает сам Гудман (Perls et al., 1994, 202) поскольку эмоции, возникающие в контакте, не могут представить единственный критерий этики, в таком случае они представляют норму, свойственную психотерапии. Как мы уже видели, терапевтические взаимоотношения поддерживают только тот смысл, который они дают в процессе своего развития и в которых, в итоге совпадают с тем же развитием.

В любом случае, если поэзия действительно создаёт свою реальность, свой мир, независимо формируя и воздействуя на слова и объекты окружающей действительности в соответствии со своими намерениями, то становится ясно, что контакт – это не просто “присвоение” реального состояния дел), а событие, которое заставляет реальность стать активной. Но мы должны продолжать.

‘Бесплотная’ речь, бессодержательный, бессмысленный разговор, словно червь, поглощает вербализацию, в терапевтических отношениях она должна быть побеждена и повержена. И единственный возможный выход из этой ситуации, по словам Гудмана – это поэзия.

Когда мы снова обретаем речь, она уже не служит нашей изоляции или избеганию, а поддерживает в случае неожиданной встречи с другим. Терапия – это долгое путешествие в поисках слова: клиентом, как и поэтом движет желание найти подходящее слово, чтобы выразить себя, уникальность своего опыта. Вслед за Лаканом, Гадамер утверждает, что “психотерапия может быть полностью определена в том смысле, что прерванные процессы становления объединяются в законченную историю (которая может быть рассказана)” (Gadamer, 1971, 93). Повторное присвоение симптома, как повторное принятие ответственности за себя и свой опыт означает как ясно показывает пример, приведенный Ирвингом Полстером (1988), нахождение своих собственных слов для того, чтобы рассказать свою собственную историю.

Разница между терапией и поэзией заключается в том, что поэт создаёт своего собственного “идеального зрителя” (Perls et al., 1994, 104), в то время как пациент во власти хаоса вербализации не в состоянии обрести эту силу в самом себе, если кто-то другой не предоставит ему такую возможность. Терапевт представляет собой такого зрителя, живую ситуацию, который наделяет слова пациента новым смыслом. До встречи с терапевтом пациент слышит рассказы других о себе; он узнаёт себя через эти рассказы. Узнать– значит оставить другого в его собственной отличности. В то время как мы принимаем его, присваивая его слова и не признавая что на самом деле они принадлежат ему и что мы не можем сделать разговор о них объектом обладания, предметом для наших собственных дискурсов, простым подтверждением наших предубеждений.

Узнавание включает в себя динамизм, которому нельзя препятствовать. Обретение себя всегда подразумевает опознание части другого: “клиент чувствует, что он может быть собой до конца при наличии другого и может узнать другого в его реальности” (Salonia, 1992, 14). “Мы” появляется только после того, как было установлено полное разграничение между Я и Ты (ibid., 14; Perls et al., 1994. 197-98), так как слово, объединяющее нас, в то же время превосходит нас, приобретение слова заново – это истинная поэзия, в которой мы встречаемся.