Хрестоматийное дополнение к Лекции 10. В.О. Ключевский. Курс русской истории

Идея национального государства. Вместе с расширением дипломатической сцены изменяется и программа внешней политики. Эта перемена тесно связана с одной идеей, пробуждающейся в московском обществе около этого времени, – идеей национального государства. Эта идея требует тем большего внимания с нашей стороны, чем реже приходится нам отмечать прямое участие идей в образовании фактов нашей древней истории. Сознание или, скорее, чувство народного единства Русской земли – не новый факт XV – XVI вв.: это дело Киевской Руси XI – XII вв., и, заканчивая изучение политического строя Русской земли в те века, я указывал на это чувство, даже пытался отметить некоторые его особенности. Я говорил, что в то время оно выражалось не столько в сознании характера и исторического назначения народа, сколько в мысли о Русской земле как общем отечестве. Трудно сказать, какое действие оказали на нее тревоги удельных веков. Но она, несомненно, тлела в народе, питаемая церковными и другими связями. Разрыв русской народности на две половины, юго-западную и северо-восточную, удельное дробление последней, иноземное иго – эти неблагоприятные условия едва ли могли содействовать прояснению мысли о народном единстве, однако были способны пробудить или поддержать смутную потребность в нем, и мы уже знаем, какую крупную роль сыграла она в ходе успехов Московского княжества. Я веду речь не об этой потребности, а об идее национального государства, о стремлении к политическому единству на народной основе. Эта идея возникает и усиленно разрабатывается прежде всего в московской правительственной среде по мере того, как Великороссия объединялась под московской властью. Любопытно следить, в каком виде и с какою степенью понимания дела проявлялась эта идея, которая не могла не оказать влияние на ход жизни Московского княжества. Видно, во-первых, что она вырабатывается под давлением изменявшихся внешних сношений московского великого князя. Потому первой провозвестницей ее является московская дипломатия Иванова времени, и уже отсюда, из государева дворца и кремлевской канцелярии, она проникает в московское общество. Прежде столкновения московских великих князей с их русскими соседями затрагивали только местные интересы и чувства москвича, тверича, рязанца, разъединявшие их друг с другом. Боролась Москва с Тверью, Рязанью; теперь борются Русь с Польшей, со Швецией, с немцами. Прежние войны Москвы – усобицы русских князей; теперь это борьба народов. Внешние отношения Москвы к иноплеменным соседям получают одинаковое общее значение для всего великорусского народа: они не разъединяли, а сближали его местные части в сознании общих интересов и опасностей и поселяли мысль, что Москва – общий сторожевой пост, откуда следят за этими интересами и опасностями, одинаково близкими и для москвича, и для тверича, для всякого русского. Внешние дела Москвы усиленно вызывали мысль о народности, о народном государстве. Эта мысль должна была положить свой отпечаток и на общественное сознание московских князей. Они вели свои дела во имя своего фамильного интереса. Но равнодушие или молчаливое сочувствие, с каким местные общества относились к московской уборке их удельных князей, открытое содействие высшего духовенства, усилия Москвы в борьбе с поработителями народа – все это придавало эгоистической работе московских собирателей земли характер народного дела, патриотического подвига, а совпадение их земельных стяжений с пределами Великороссии волей-неволей заставляло их слить свой династический интерес с народным благом, выступить борцами за веру и народность. Вобрав в состав своей удельной вотчины всю Великороссию и принужденный действовать во имя народного интереса, московский государь стал заявлять требование, что все части Русской земли должны войти в состав этой вотчины. Объединявшаяся Великороссия рождала идею народного государства, но не ставила ему пределов, которые в каждый данный момент были случайностью, раздвигаясь с успехами московского оружия и с колонизационным движением великорусского народа.

Ее выражение в политике Ивана III. Вот эта идея все настойчивее начинает пробиваться в московских дипломатических бумагах со времени Ивана III. Приведу из них несколько, может быть, не самых выразительных черт. Иван III два раза воевал со своим литовским соседом великим князем Александром, сыном Казимира IV. Обе войны вызваны были одинаковым поводом – переходом мелких князей Черниговской земли на московскую службу. Первая война началась тотчас по смерти Казимира, в 1492 г., и прервалась в 1494 г. Женитьба Александра на дочери Ивановой не помешала второй войне (1500 – 1503), когда переход служилых князей из Литвы возобновился в усиленной степени. Посредником между враждующими сторонами явился приехавший в Москву посол от папы и венгерского короля Владислава, старшего брата Александрова. В то же время (1501 г.) Александр литовский был избран по смерти другого брата, Яна Альбрехта, и на польский престол. Посол жаловался в Москве на то, что московский государь захватывает вотчины у Латвы, на которые он не имеет никакого права. Московское правительство возражало на эту жалобу: «Короли венгерский и литовский объявляют, что хотят стоять против нас за свою вотчину; но они что называют своей вотчиной? Не те ли города и волости, с которыми русские князья пришли к ним служить или которые наши люди у Литвы побрали? Папе, надеемся, хорошо известно, что короли Владислав и Александр – вотчичи Польского королевства да Литовской земли от своих предков, а Русская земля – от наших предков из старины наша вотчина. Папа положил бы себе то на разум, гораздо ли короли поступают, что не за свою вотчину воевать с нами хотят». По этой дипломатической диалектике вся Русская земля, а не одна только великорусская ее половина объявлена была вотчиной московского государя. Это же заявление повторено было Москвой и по заключении перемирия с Александром в 1503 г., когда литовский великий князь стал жаловаться на московского за то, что тот не возвращает ему захваченных у Литвы земель, говоря, что ему, Александру, жаль своей вотчины. «А мне, – возражал Иван, – разве не жаль своей вотчины. Русской земли, которая за Литвой, – Киева, Смоленска и других городов?» Во время мирных переговоров в 1503 г. московские бояре от имени Ивана III упрямо твердили польско-литовским послам: «Ано и не то одно наша отчина, кои городы и волости ныне за нами: и вся Русская земля из старины от наших прародителей наша отчина». В то же время Иван Ш объявлял в Крыму, что у Москвы с Литвою прочного мира быть не может, пока московский князь не воротит своей отчины, всей Русской земли, что за Литвой, что борьба будет перемежаться только перемириями для восстановления сил, чтобы перевести дух. Эта мысль о государственном единстве Русской земли из исторического воспоминания теперь превращается в политическое притязание, которое Москва и спешила заявить во все стороны как свое неотъемлемое право.

Рост политического сознания. Указанный факт заметно отразился на политическом самосознании московского государя и великорусского общества. Мы не можем, конечно, ожидать, чтобы новое положение, в каком очутился московский государь, как бы сильно оно ни почувствовалось, тотчас вызвало в московских правительственных умах соответственный ряд новых и отчетливых политических понятий. Ни в одном тогдашнем памятнике мы не найдем прямого и цельного выражения понятий, отлагавшихся в умах под влиянием изменившегося положения. Тогдашние политические дельцы не привыкли в своей деятельности ни исходить из отвлеченных теорий, ни быстро переходить от новых фактов к новым идеям. Новая идея развивалась туго, долго оставаясь в фазе смутного помысла или шаткого настроения. Чтобы понять людей в этом состоянии, надобно искать более простых, первичных проявлений человеческой души, смотреть на внешние подробности их жизни, на костюм, по которому они строят свою походку, на окружающую их обстановку, по которой они подбирают себе осанку: эти признаки выдают их помыслы и ощущения, еще не ясные для них самих, не созревшие для более понятного выражения. Почувствовав себя в новом положении, но еще не отдавая себе ясного отчета в своем новом значении, московская государственная власть ощупью искала дома и на стороне форм, которые бы соответствовали этому положению, и, уже облекшись в эти формы, старалась с помощью их уяснить себе свое новое значение. С этой стороны получают немаловажный исторический интерес некоторые дипломатические формальности и новые придворные церемонии, появляющиеся в княжение Ивана.

Софья Палеолог. Иван был женат два раза. Первая жена его была сестра его соседа, великого князя тверского, Марья Борисовна. По смерти ее (1467 г.) Иван стал искать другой жены, подальше и поважнее. Тогда в Риме проживала сирота племянница последнего византийского императора Софья Фоминична Палеолог. Несмотря на то что греки со времени флорентийской унии сильно уронили себя в русских православных глазах, несмотря на то что Софья жила так близко к ненавистному папе, в таком подозрительном церковном обществе, Иван III, одолев в себе религиозную брезгливость, выписал царевну из Италии и женился на ней в 1472 г. Эта царевна, известная тогда в Европе своей редкой полнотой, привезла в Москву очень тонкий ум и получила здесь весьма важное значение. Бояре XVI в. приписывали ей все неприятные им нововведения, какие с того времени появились при московском дворе. Внимательный наблюдатель московской жизни барон Герберштейн, два раза приезжавший в Москву послом германского императора при Ивановом преемнике, наслушавшись боярских толков, замечает о Софье в своих записках, что это была женщина необыкновенно хитрая, имевшая большое влияние на великого князя, который по ее внушению сделал многое. Ее влиянию приписывали даже решимость Ивана III сбросить с себя татарское иго. В боярских россказнях и суждениях о царевне нелегко отделить наблюдение от подозрения или преувеличения, руководимого недоброжелательством. Софья могла внушить лишь то, чем дорожила сама и что понимали и Ценили в Москве. Она могла привезти сюда предания и обычаи византийского двора, гордость своим происхождением, досаду, что идет замуж за татарского данника. В Москве ей едва ли нравилась простота обстановки и бесцеремонность отношений при дворе, где самому Ивану III приходилось выслушивать, по выражению его внука, «многие поносные и укоризненные слова» от строптивых бояр. Но в Москве и без нее не у одного Ивана III было желание изменить все эти старые порядки, столь не соответствовавшие новому положению московского государя, а Софья с привезенными ею греками, видавшими и византийские и римские виды, могла дать ценные указания, как и по каким образцам ввести желательные перемены. Ей нельзя отказать во влиянии на декоративную обстановку и закулисную жизнь московского двора, на придворные интриги и личные отношения; но на политические дела она могла действовать только внушениями, вторившими тайным или смутным помыслам самого Ивана. Особенно понятливо могла быть воспринята мысль, что она, царевна, своим московским замужеством делает московских государей преемниками византийских императоров со всеми интересами православного Востока, какие держались за этих императоров. Потому Софья ценилась в Москве и сама себя ценила не столько как великая княгиня московская, сколько как царевна византийская. В Троицком Сергиевом монастыре хранится шелковая пелена, шитая руками этой великой княгини, которая вышила на ней и свое имя. Пелена эта вышита в 1498 г. В 26 лет замужества Софье, кажется, пора уже было забыть про свое девичество и прежнее византийское звание; однако в подписи на пелене она все еще величает себя «царевною царегородскою», а не великой княгиней московской И это было недаром: Софья, как царевна, пользовалась в Москве правом принимать иноземные посольства. Таким образом, брак Ивана и Софьи получал значение политической демонстрации, которою заявляли всему свету, что царевна, как наследница павшего византийского дома, перенесла его державные права в Москву как в новый Царьград, где и разделяет их со своим супругом.

Новые титулы. Почувствовав себя в новом положении и еще рядом с такой знатной женой, наследницей византийских императоров, Иван нашел тесной и некрасивой прежнюю кремлевскую обстановку, в какой жили его невзыскательные предки. Вслед за царевной из Италии выписаны были мастера, которые построили Ивану новый Успенский собор. Грановитую палату и новый каменный дворец на месте прежних деревянных хором. В то же время в Кремле при дворе стал заводиться тот сложный и строгий церемониал, который сообщал такую чопорность и натянутость придворной московской жизни. Точно так же, как у себя дома, в Кремле, среди придворных слуг своих, Иван начал выступать более торжественной поступью и во внешних сношениях, особенно с тех пор, как само собою, без бою, при татарском же содействии, свалилось с плеч ордынское иго, тяготевшее над северо-восточной Русью два столетия (1238 – 1480). В московских правительственных, особенно дипломатических, бумагах с той поры является новый, более торжественный язык, складывается пышная терминология, незнакомая московским дьякам удельных веков. Между прочим, для едва воспринятых политических понятий и тенденций не замедлили подыскать подходящее выражение в новых титулах, какие появляются в актах при имени московского государя. Это целая политическая программа, характеризующая не столько действительное, сколько искомое положение. В основу ее положены те же два представления, извлеченные московскими правительственными умами из совершавшихся событий, и оба этих представления – политические притязания: это мысль о московском государе как о национальном властителе всей Русской земли и мысль о нем как о политическом и церковном преемнике византийских императоров. Много Руси оставалось за Литвой и Польшей, и, однако, в сношениях с западными дворами, не исключая и литовского, Иван III впервые отважился показать европейскому политическому миру притязательный титул государя всея Руси, прежде употреблявшийся лишь в домашнем обиходе, в актах внутреннего управления, и в договоре 1494 г. даже заставил литовское правительство формально признать этот титул. После того как спало с Москвы татарское иго, в сношениях с неважными иностранными правителями, например с ливонским магистром, Иван III титулует себя царем всея Руси. Этот термин, как известно, есть сокращенная южнославянская и русская форма латинского слова цесарь, или по старинному написанию цесарь, как от того же слова по другому произношению, кесарь произошло немецкое Kaiser. Титул царя в актах внутреннего управления при Иване III иногда, при Иване IV обыкновенно соединялся со сходным по значению титулом самодержца – это славянский перевод византийского императорского титула αυτοκρατωρ. Оба термина в Древней Руси значили не то, что стали значить потом, выражали понятие не о государе с неограниченной внутренней властью, а о властителе, не зависимом ни от какой сторонней внешней власти, никому не платящем дани. На тогдашнем политическом языке оба этих термина противополагались тому, что мы разумеем под словом вассал. Памятники русской письменности до татарского ига иногда и русских князей называют царями, придавая им этот титул в знак почтения, не в смысле политического термина. Царями по преимуществу Древняя Русь до половины XV в. звала византийских императоров и ханов Золотой Орды, наиболее известных ей независимых властителей, и Иван III мог принять этот титул, только перестав быть данником хана. Свержение ига устраняло политическое к тому препятствие, а брак с Софьей давал на то историческое оправдание: Иван III мог теперь считать себя единственным оставшимся в мире православным и независимым государем, какими были византийские императоры, и верховным властителем Руси, бывшей под властью ордынских ханов. Усвоив эти новые пышные титулы, Иван нашел, что теперь ему не пригоже называться в правительственных актах просто по-русски Иваном, государем великим князем, а начал писаться в церковной книжной форме: «Иоанн, божиею милостью государь всея Руси». К этому титулу как историческое его оправдание привешивается длинный ряд географических эпитетов, обозначавших новые пределы Московского государства: «Государь всея Руси и великий князь Владимирский, и Московский, и Новгородский, и Псковский, и Тверской, и Пермский, и Югорский, и Болгарский, и иных», т. е. земель. Почувствовав себя и по политическому могуществу, и по православному христианству, наконец, и по брачному родству преемником павшего дома византийских императоров, московский государь нашел и наглядное выражение своей династической связи с ними: с конца XV в. на его печатях появляется византийский герб – двуглавый орел.

Генеалогия Рюрика. Тогда мыслили не идеями, а образами, символами, обрядами, легендами, т. е. идеи развивались не в логические сочетания, а в символические действия или предполагаемые факты, для которых искали оправдания в истории. К прошлому обращались не для объяснения явлений настоящего, а для оправдания текущих интересов, подыскивали примеры для собственных притязаний. Московским политикам начала XVI в. мало было брачного родства с Византией: хотелось породниться и по крови, притом с самым корнем или мировым образцом верховной власти – с самим Римом. В московской летописи того века появляется новое родословие русских князей, ведущее их род прямо от императора римского. По-видимому, в начале XVI в. составилось сказание, будто Август, кесарь римский, обладатель всей вселенной, когда стал изнемогать, разделил вселенную между братьями и сродниками своими и брата своего Пруса посадил на берегах Вислы-реки по реку, называемую Неман, что и доныне по имени его зовется Прусской землей, «а от Пруса четырнадцатое колено – великий государь Рюрик». Московская дипломатия делала из этого сказания практическое употребление: в 1563 г. бояре царя Ивана, оправдывая его царский титул в переговорах с польскими послами, приводили словами летописи эту самую генеалогию московских Рюриковичей.

Сказание о Владимире Мономахе. Хотели осветить историей и идею византийского наследства. Владимир Мономах был сын дочери византийского императора Константина Мономаха, умершего за 50 лет с лишком до вступления своего внука на киевский стол. В московской же летописи, составленной при Грозном, повествуется, что Владимир Мономах, вокняжившись в Киеве, послал воевод своих на Царьград воевать этого самого царя греческого Константина Мономаха, который с целью прекратить войну отправил в Киев с греческим митрополитом крест из животворящего древа и царский венец со своей головы, т. е. мономахову шапку, с сердоликовой чашей, из которой Август, царь римский, веселился, и с золотою цепью. Митрополит именем своего царя просил у князя киевского мира и любви, чтобы все православие в покое пребывало «под общею властью нашего царства и твоего великого самодержавства Великие Руси». Владимир был венчан этим венцом и стал зваться Мономахом, боговенчанным царем Великой Руси. «Оттоле, – так заканчивается рассказ, – тем царским венцом венчаются все великие князи владимирские». Сказание было вызвано венчанием Ивана IV на царство в 1547 г., когда были торжественно приняты и введены как во внешние сношения, так и во внутреннее управление титулы царя и самодержца, появлявшиеся при Иване III как бы в виде пробы лишь в некоторых, преимущественно дипломатических, актах. Основная мысль сказания: значение московских государей как церковно–политических преемников византийских царей основано на установленном при Владимире Мономахе совместном властительстве греческих и русских царей-самодержцев над всем православным миром. Вот почему Иван IV нашел необходимым укрепить принятие царского титула соборным письменным благословением греческих святителей со вселенским патриархом константинопольским во главе: московскому акту 1547 г. в Кремле придавали значение вселенского церковного деяния. Любопытно, что и в этот акт восточных иерархов внесено московское сказание о царском венчании Владимира Мономаха. Есть византийское известие XIV в., что русский великий князь носил чин стольника (το του επι τραπεζης οφφικιον) при дворе греческого царя, владыки вселенной (η της οικουμενης και αρκων), как учила о нем византийская иерархия, а Василий Темный в одном послании к византийскому императору называет себя «сватом святого царства его». Теперь по московской теории XV – XVI вв. этот стольник и сват вселенского царя превратился в его товарища, а потом преемника. Эти идеи, на которых в продолжение трех поколений пробовала свои силы московская политическая мысль, проникали и в мыслящее русское общество. Инок одного из псковских монастырей Филофей едва ли высказывал только свои личные мысли, когда писал отцу Грозного, что все христианские царства сошлись в одном его царстве, что во всей поднебесной один он православный государь, что Москва – третий и последний Рим.

Идея божественного происхождения власти. Изложенные подробности, не все одинаково важные сами по себе, все любопытны как своего рода символы политического мышления, как выражение усиленной работы политической мысли, какая началась в московских государственных умах при новых условиях положения. В новых титулах и церемониях, какими украшала или обставляла себя власть, особенно в генеалогических и археологических легендах, какими она старалась осветить свое прошлое, сказывались успехи ее политического самосознания. В Москве чувствовали, что значительно выросли, и искали исторической и даже богословской мерки для определения своего роста. Все это вело к попытке вникнуть в сущность верховной власти, в ее основания, происхождение и назначение. Увидев себя в новом положении, московский государь нашел недостаточным прежний источник своей власти, каким служила отчина и дедина, т. е. преемство от отца и деда. Теперь он хотел поставить свою власть на более возвышенное основание, освободить ее от всякого земного юридического источника. Идея божественного происхождения верховной власти была нечужда и предкам Ивана III; но никто из них не выражал этой идеи так твердо, как он, когда представлялся к тому случай. В 1486 г. некий немецкий рыцарь Поппель, странствуя по малоизвестным в Европе отдаленным краям, каким-то образом попал в Москву. Вид столицы неведомого Московского государства поразил его как политическое и географическое открытие. На католическом Западе знали преимущественно Русь Польско-Литовскую, и многие даже не подозревали существования Руси Московской. Воротясь домой, Поппель рассказывал германскому императору Фридриху III, что за Польско-Литовской Русью есть еще другая Русь, Московская, не зависимая ни от Польши, ни от татар, государь которой будет, пожалуй, посильнее и побогаче самого короля польского. Удивленный таким неожиданным известием, император послал Поппеля в Москву просить у Ивана руки одной из его дочерей для своего племянника и в вознаграждение за это предложить московскому князю королевский титул. Иван благодарил за любезное предложение, но в ответ на него велел сказать послу: «А что ты нам говорил о королевстве, то мы божиею милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от бога, как наши прародители, так и мы. Молим бога, чтобы нам и детям нашим дал до века так быть, как мы теперь государи на своей земле, а поставления как прежде ни от кого не хотели, так и теперь не хотим». Подобно деду, царь Иван в беседе с польско-литовскими послами, жалуясь на то, что король Сигизмунд-Август не признает его титулов и прав, ими выражаемых, говорил, что эти права даны ему богом и ни в чьем признании не нуждаются.

Лекция 11. Московское царство во II-пол XVI в. Иван IV

Царь Иван родился в 1530 году от второго брака своего отца и был долгожданным сыном – Василий III и во втором браке отцом стал не сразу. А когда Ивану было три года, отец его умер, и правительницей го­сударства стала его мать – царица Елена Глинская. Правление матери, видимо, было не очень назидательным, потому что источники откровенно говорят, что фактически ближайшим че­ловеком к ней был боярин князь Овчина-Оболенский, который и был всесильным временщиком. Иностранные наблюдатели говорят, что Елена умерла от яда. Доказать здесь, разумеется, ничего нельзя, но уже сам факт подобного предположения говорит о том, что великокняжеский двор того вре­мени не представлял собой ничего назидательного. Сразу же после смерти Елены (Ивану было 8 лет) князь Овчина-Оболенский был заточен в темницу и скончался от «скудости пищи и тяжести оков».

С этого момента начинается борьба за власть между двумя боярскими родами – Вельских и Шуй­ских. Две фамилии борются за преобладание, не щадя никаких средств, идя к цели буквально по тру­пам, и все это видит сначала восьмилетний, а потом быстро взрослеющий царевич. Он живет, с одной стороны, наблюдая все эти безобразия, а с другой стороны, в полной заброшенности, им никто не зани­мается, и впоследствии он будет горько жаловаться на то, что они с братом были не всегда накормлены и одеты. Детские впечатления – самые сильные, и именно они формируют человека. Впечатления, которые испытал подрастающий русский царь, были весьма сильными. В 13 лет, ко­гда владычество Шуйских, казалось, было упрочено, он отдает приказ псарям схватить князя Андрея Шуйского и казнить, что те и делают, причем казнь была не традиционной: его просто забили кулаками, пока волочили по двору. Даже не плаха, не виселица, не застенок – просто убийство. Тут бы боярам подумать о том, кто подрастает, на что будет способен этот мальчик, когда вырастет.

С другой стороны, в это время Иван много читал Св. Писание: знал наизусть и цитировал большими кусками Псалтырь, Евангелие, Апостол и пророков. Когда ему исполняется 16 лет, он заявляет митрополиту Макарию о том, что желает совершить два деяния: венчаться на царство и вступить в брак. Царское венчание происходило в 1547 году по старинному чину. Что ка­сается брака, то невестой царя становится дочь Романа Юрьевича Захарина, боярина, который не заме­шан в борьбе Шуйских – Анастасия Романовна. Вскоре после брачных торжеств в Москве случился чудовищный пожар, испепеливший весь город. И в Москве начался бунт: он представлял собой отголосок борьбы за власть Шуйских, теперь уже с Глинскими. Во время бунта один из Глинских был убит прямо в Успенском соборе, затем толпа московской черни отправилась в село Воробьево с требованием, чтобы царь выдал на расправу свою бабку и своих родствен­ников по материнской линии. Но если бояре не могли представить себе возможностей юного царя, то что уж говорить о московской голытьбе? Царь вышел поговорить с крикунами и отдал очень короткое прика­зание. Стрельцы схватили первых попавшихся – тех, кто кричал громче других, и тут же с ними расправились, после чего волнение утихло само собой. Иван крови не боялся и умел действовать в подобных си­туациях крайне решительно. Так началось его царствование.

Период приблизительно с 1547 по 1560–1564 годы – это период наиболее значительных и продуманных деяний царя. Сюда относится Земский собор, который работал в 1550–1551 годах; резуль­татами работы этого собора явился пересмотр «Судебника» Ивана III и написание «Стоглава» (отсюда и собор получил название Стоглавого). Это борьба за Казань и взятие Казани, это присоединение Аст­рахани. Все течение Волги становилось русским, и, следовательно, открывалась возможность для ко­лонизации земель на Востоке, на протяжении всего течения Волги. Это достаточно продуманная поли­тика в отношении юга, здесь царь Иван продолжает политику своего отца. Наконец, это Ливонская война, попытка выйти к берегам Балтики, то есть овладеть землями, которые откроют для нас торгов­лю с Западом.

Что же касается пресловутой жестокости царя, то в этот период ничего сверхъественного в этом смысле не происходит. А дальше – болезнь царя, смерть жены Анастасии и какой-то излом в его психике, так что приблизительно с 1563–1564 года царь превращается в то исчадие ада, которое всем хорошо известно. Это не значит, что он перестает продумывать какие-то реформы. Оприч­нина – явление двойственное. Опричнина – это опричный террор, но с другой стороны, это определен­ная попытка реформы управления землями. Продолжалась Ливонская война, достаточно бессмыслен­ная, но все-таки это военные действия. И весь этот период до конца 70-х годов – период неистовых казней, чудовищных злодеяний, которые можно объяснить только совершенно ненормальным состоянием психики. И, наконец, последние годы жизни царя Ивана – это убийство собственного сына и постепенное умирание в каком-то жутком состоянии.

У нас до революции этому вопросу уделяли довольно большое внимание, а после революции – нет, особенно с конца 20-х – в 30-е годы, царя оценивали только как государственного деятеля. Судить царя Ивана не следует, но нужно постараться психологически, так ска­зать, определить, что собой являл царь Иван и, с другой стороны, оценить те государственные деяния, те реформы, которые имели место в его царствование. Но настолько сильно прослеживается взаимосвязь личности царя и этих самых государственных деяний, что окончательно от­делить одно от другого невозможно.

Когда начинают рассуждать о царе Иване, в первую очередь останавливаются на зем­ском соборе 1550–1551 годов. Причем иногда не говорят, что это был собор, а просто говорят, что в 1550 году был «Судебник», а в 1551 году был «Стоглав». Но это был один общий собор духовенства и боярства. Он заседал действительно долго и пересматривал «Судебник» Ивана III довольно фундаментально, а затем давал ответы на вопросы ца­ря, связанные с церковной практикой. И вот появились два документа: «Судебник» и «Стоглав». «Стоглав» – это своеобразный свод постановлений по вопросам церковного управления и церковной жизни. В работе над «Судебником», в сущности, главная работа сводилась к следующему: преодолению кормления. Кормление – это зна­чит, что кто-то из бояр получал город или регион, с которого он получал доходы, и он же осуществлял там власть. Теперь эта система управления реформируется – кормление начинает исчезать. Кормление больше не нужно. Вводится самоуправление территорий, и вопро­сы полиции, суда и финансов должны решаться выборными лицами на местах. А чтобы орда кормленщины не чувствовала себя лишенной средств существования, предлагается установить специальный налог, кото­рый идет в казну, откуда и выдается финансовое обеспечение бывшим кормленщикам, т.е. задумана ре­форма местного самоуправления. Реформа очень важная, осуществляется она не в интересах боярства, а в интересах дворянства. В это же время начинает расселяться в Москве по поме­стьям первая тысяча новых, так сказать, служилых людей, которая будет называться московскими дворя­нами, вторая тысяча будет расквартирована в других землях, третья еще дальше и т.д.

Вскоре после женитьбы и венчания на царство вокруг царя Ивана образуется своеобразный совет, небольшая группа людей, которая впоследствии, по выражению Андрея Курбского, составит так называемую из­бранную раду, совет. Два наиболее значительных лица там – священник Сильвестр и не очень родовитый дворянин Алексей Адашев. Это молодые люди, которые смотрят на ситуацию свежими глазами. Направляет деятельность избранной рады митрополит Макарий. Это человек чрезвы­чайно умный, образованный, сумел на какой-то период умерить кровожадность царя. Во вся­ком случае, зверства опричнины начинаются уже после смерти митрополита Макария.

Царь продолжает политику великого князя Василия III в отношении Казани. Он начинает походы, и в третий поход в 1552 году Казань после осады, взрывов мин, была взята кровопролитным штурмом. Источники говорят о 150-тысячном русском войске, о 150 русских пушках, о 30-тысячной татарской рати, которая обороняла город, о том, что при штурме пленных не брали, кроме женщин и детей. Взятием Казани была поставлена точка в борьбе с татарами на Востоке. Уже не отбили, а победили окончательно. Астрахань – всего лишь эпизод, потому что судовая рать, которая спустилась в Астрахань, уже никакого хана не нашла – все, кто только мог бежать, бежа­ли, и без выстрела. Эта победа над татарами открывала путь в Персию и возможность чрезвычайно выгодной торговли для России. Восточные товары ценились не только в Москве, а Москва могла перепродавать их на Запад с успехом и большой выгодой для себя. А главное, колонизовались по Волге все земли черемисов, морд­вы и т.д., а также создавались условия для начала русской колонизации на восток, в сторону Сибири. Та­ким образом, закладывался фундамент для продвижения русских в сторону Тихого океана.

Теперь о Ливонской войне. Исход ее тоже был вполне предрешен, потому что Ливонский орден к тому времени настолько ослаб, что никакого неуспеха просто быть не могло. К тому же там отсутствовало политическое единство: магистры ссорились с рижскими архиепископами, отдельные регионы пы­тались добиться самостоятельности. И в течение двух кампаний 1559–1560 годов русская рать прокатилась по землям всего ливонского ордена до Пруссии, разграбив все, захватив пленных, богатства, доведя орден до полного упадка. И тут надо было остановиться, предпринимать какие-то действия, чтобы не оказаться лицом к лицу со Швецией, Польшей и Литвой. Но Россия оказа­лась теперь лицом к лицу с тремя врагами совсем иного сорта, чем Ливонский орден. И если Швеция большой опасности в тот момент не представляла, то этого нельзя было сказать о Польше и Литве.

Первоначальные успехи в Литве русского оружия были весьма значительными: в 1563 году был взят Полоцк, и в 1565 году, когда русские войска доходили уже до Вильно, литовцы готовы были к заключению чрезвычайно выгодного и почетного мира с Россией. Казалось бы, чего еще нужно? Нет, земский собор решил войну продолжать, и куском, как говорится, подавились. В это время уже начался опричный террор и, строго говоря, земский собор мог только одобрять те идеи, которые высказывал царь Иван. Говорить о какой-то продуманности действий в этот период не приходится. Ливонская война продолжалась до 1581 года, где-то в 1563–1564 годах проходит рубеж – конец побед и начало поражений.

Все знают, что было время, когда на Руси существовали опричники, и это слово стало фактически определением террориста, палача, преступ­ника, человека, сознательно совершающего беззаконие. Но при этом само слово «опричь» («опричнина») стало употребляться задолго до царствования Ивана Грозного. Уже в XIV веке опрични­ной называют часть наследства, которая достается вдове князя после его смерти. Она имеет право полу­чать доходы с определенной части земельных угодий, но после ее смерти все это возвращается к старше­му сыну. Это – специально выделенный в пожизненное владение удел, но со временем появился синоним, который восходит к корню «опричь», что значит «кроме». Отсюда «опричнина» – «тьма кромешная», как ее еще иногда называли, «опричник» – «кромешник».

Сложилась традиция делить царствова­ние Ивана Грозного на две половины: до опричнины и после ее возникновения. Что же представляет собой опричнина, если экономическая ее сторона столь невразумительна, а ее политика тоже ничего не убыстряла и не улучшала? Итак, из-за неповиновения бояр, в декабре 1564 года, царь с колоссальным обозом уезжает из Москвы. Покружив по подмосковным монастырям, заехав на бо­гомолье в Троице-Сергиев монастырь, он едет дальше на север и останавливается в Александровой сло­боде. На определенное время Александрова слобода становится как бы новой столицей государства. Отту­да царь присылает в Москву грамоту, в которой объявляет свой гнев на бояр, духовенство, на служилых и приказных – на всех, кроме простых людей. И что-де он не желает, боясь заговоров, опасностей, править и как бы уходит с царского трона. Естественно, в Москве происходит нечто вроде паники, депутация отправляется в слободу, под конвоем ее приводят пред светлые очи царского величе­ства, и депутаты бьют челом, чтобы их выслушали. Их слушают, и они согласны на все, лишь бы царь-государь смилостивился. И царь говорит, что он согласен по-прежнему править страной, но с усло­вием, чтобы класть опалу на ослушников, на крамольников так, как ему угодно будет. Царь, таким обра­зом, выпрашивает у москвичей полицейскую диктатуру собственного государства.

Царь указывает, что ряд зе­мель, городов, каких–то частей тех или иных городов будут взяты в опричнину, а все остальное – земщина. С земщины берется 100 тысяч рублей на подъем опричнины, т.е. государство как бы делится на две не­равные части. 100 тысяч рублей – сумма совершенно фантастическая (достаточно сказать, что мелкий чиновник в приказе получал от 5 до 10 рублей жалованья в год). Те, кто остался в земщине – а там осталось не­мало простого служилого люда, – должны были эти деньги отдать. А как – это уже их дело. Посколь­ку отдать могли не все, то репрессии обрушились на них сразу.

Затем попавшие в опричнину делятся на тех, кто сидит на земле, и тех, кто служит в опричном войске, которое создается сразу (сначала 1000, потом 2000, потом больше). Так вот, опричники – это именно те люди, которым давали земли опальных бояр, конфискованные в опричнину. Действительно, в Подмосковье была расселена первая 1000 опричников. Потом, правда, выяснилось по писцо­вым книгам, что многие никуда не переселялись, а как жили, так и оставались на этих землях, но просто вдруг оказывались опричниками. Поэтому надо четко понять, что в опричнину, с одной стороны, попадали люди не по своей воле, а с другой стороны, опричники – это та­кая особая масса служилых людей, особое войско, которая и проводила политику террора.

Естественно, следует задать вопрос: может быть, все это только приписывается царю Ивану, а он, православный государь, ни в каких зверствах не повинен, просто всякие беззакония на местах творили его слуги – негодяи типа Малюты Скуратова? Нет: царь Иван, как это ни печально, был мучитель. И можно процитировать немалое количество источников, которые живописуют гнуснейшие деяния самого царя: историю о том, как он собственноручно убивал людей во время пира, вонзая в них кинжал, или о том, как его двоюродный брат князь Владимир Андреевич Старицкий был вызван в Москву вместе с женой и дочерью и царь приказал им выпить отравленное питье; о том, как какой-то опричник во время пира имел несчастье не угодить грозному владыке, и царь, шутя, окатил его раскаленными щами. Тот, ошпаренный, стал вопить, и тогда царь смилостивился и прекратил его муче­ния ударом ножа. Подобных примеров можно привести очень много.

Но, естественно, каков хозяин – таков лакей, и непосредственные помощники его мало в чем ему уступали. Что же тогда говорить обо всей этой мелкотравчатой публике, которая в своих черных кафта­нах разъезжала на вороных конях и «выметала крамолу» из государства?

«Многие другие были убиты ударами в голову и сброшены в пруды, озера около слободы. Их трупы стали добычей огромных, переросших себя щук, карпов и других рыб, покрытых таким жиром, что ни­чего кроме жира на них нельзя было разглядеть». Это уже напоминает, как гитлеровцы делали мыло из покойников.

«Царь наслаждался, купая в крови свои руки и сердце, изобретая новые пытки и мучения, пригова­ривая к казни тех, кто вызывал его гнев, особенно тех из знати, кто был любим его подданными. Князь Борис Тулупов, большой фаворит в те времена, будучи уличен в заговоре против царя и в сношениях с опальной знатью, был посажен на кол, заостренный так, что пройдя через все тело, он вышел из горла. Мучаясь от ужасной боли, оставаясь живым 15 часов, князь разговаривал со своей матерью, княгиней, которую привели посмотреть на это ужасное зрелище».

Все это – свидетельства очевидцев. «В день св. Исайи царь приказал вывести огромных диких и свирепых медведей из темных клеток и укрытий, где их пря­тали для его развлечений и увеселений в Великой Слободе. Потом привели в специально огражденное место около семи человек из главных мятежников – рослых и тучных монахов, каждый из которых держал крест и четки в одной руке и пику в пять футов длины в другой. Эти пики дали каждому по ве­ликой милости от государя. Вслед за тем был спущен дикий медведь, который рыча бросался с диким остервенением на стену. Крики и шум людей сделали его еще более свирепым, медведь учуял монаха, с яростью набросился на него, поймал и раздробил ему голову, разорвал тело, живот...»

Одним из самых страшных злодеяний царя Ивана было убийство митрополита Филиппа. Предыстория была такова. Когда умер своей смертью митрополит Макарий, следующим митрополитом был Афанасий, который в 1566 году ушел на покой, видимо, не имея сил выносить весь этот ужас. Новым кандидатом на митрополию стал архиепископ Казанский Герман. Он был из монахов Иосифо-Волоцкого монастыря, ярый враг еретиков, человек очень решительный и, казалось, должен был во всем поддерживать царя. Как только его избрали, он первым делом высказался против всех этих зверств. «Как! Еще не поставлен, а уже начинаешь меня сдерживать?!» Его отправили в Казань, через два года он был казнен. И затем в митрополиты был выбран соловецкий игумен Филипп Колычев. Иван предложил ему занять это место, Филипп сразу поставил условием, чтобы за ним сохранилось право печаловаться об обидимых, гонимых и казнимых. Он потребовал также уничтожить опричнину. Иван страшно разгневался и потребовал, чтобы он отказался от такого условия. Сошлись на компромиссе, что в дела опричнины митрополит вмешиваться не будет, а печаловаться право имеет.

В 1566 году митрополит Филипп возглавил Русскую Церковь; в 1568 году он был схвачен в алтаре Успенского собора и отправлен в заточение в Отрочь монастырь под Тверью. Наступил 1569 год. Царь получил донос (доносы процветали в то время), где говорилось о том, что-де Новгород желает отложиться. Пришло в голову наказать город образцовой, так сказать, казнью, и опричное войско выступи­ло в поход в декабре 1569 года. Начиная с границ новгородской земли (Клин, Вышний Волочек, Тверь), все подвергалось страшному разграблению и разгрому, причем количество убитых исчислялось тысяча­ми. Царю якобы было нужно скрыть движение своей армии головорезов к Новгороду, поэтому свидете­лей этого марша убирают.

Когда миновали Тверь, Малюта Скуратов по повелению царя заехал в Отрочь монастырь взять бла­гословение на усмирение Новгорода у заточенного владыки Филиппа. Это была, видимо, особая форма казни. Здесь есть только один вопрос: задушил Малюта владыку Филиппа собст­венными руками или угарным газом из печи. Только такая деталь в точности не известна, а то, что он был убит, – здесь сомнений нет никаких.

2 декабря первый опричный полк вступил в Новгород. Сразу была захвачена вся церковная казна, опечатаны храмы, взяты практически все приходские священники. Спустя несколько дней в Новгород вступил сам государь, был встречен архиепископом Новгорода с крестным ходом. Ко кресту он не приложился, заявив, что здесь все изменники, но на обедню в Со­фийский собор проследовал. Затем на пиру у архиепископа, после того как свита царя подкрепилась, царь прокричал условный сигнал – знаменитый вопль «гойда!», и начался шестинедельный погром го­рода. Шесть недель грабили, убивали и насиловали.

Можно провести историческую параллель, сопоставив эти события с изъятием церковных ценностей в 1920-е годы или с красным террором 1919–1920 годов в провинции, где-нибудь, на Кубани. Ничего другого на ум не приходит. В Новгороде было 30 тысяч населения. С достаточно большой долей вероятности можно сказать, что погибших было 15 тысяч – каждый второй. Из Новгорода царь Иван, награбив все, что можно было награбить, отправился во Псков…

В 1571 году крымское войско внезапно появилось на русских границах, переправилось через Оку там, где не было сторожевых отрядов, и быстро двинулось к Москве. Опричное войско не смогло защи­тить город. Многие опричники просто не явились, а те, которые все-таки встали у города, защищали его весьма пассивно. Поскольку крымцы не штурмовали активно Москву, то и защищать ее особенно не приходилось. Москва просто была выжжена, и сгорел заодно весь опричный двор московский – все постройки, которые относились к этому двору. Поэтому на следующий год, когда опять стало известно о походе крымцев, были приняты совершенно радикальные меры. Никакого опричного войска уже не было, а было просто русское войско, где опричнина и земство были перемешаны. Командовал всем знаменитый воевода князь Михаил Воротынский. Москва была спасена от набегов. Это не помешало царю Ивану через несколько месяцев казнить князя Воротынского по ложному обвинению в колдовстве. Его положи­ли на железную решетку и медленно поджаривали.

Страдали не только земцы, страдали и опричники. Но вот опричнина исчезает из лексикона – как царского, так и народного. Под страхом смертной казни запрещено о ней упоминать. Не было – и все. Не надо ворошить прошлое, время было такое. Налицо весь набор аргументов, который известен по поводу событий 1917–1956-го годов. Казни продолжаются, но уже не в таком масштабе, опричнина отгре­мела. И вот после 8 лет этого кошмара, выясняется, что 90 процентов пахотной земли было не обработа­но. Даже под Москвой обрабатывалось всего 16 процентов пахотных угодий.

Потрясение, которое испытала страна, было настолько сильным, что она не смогла от этого оправиться. Ни мирные годы царствования Федора Иоанновича, ни разумное правление Бориса Годунова не смогли вывести страну из этого страшного кризиса, в который она была введена Иваном Грозным. И та смута, которая началась на Руси, в любом ее аспекте есть прямое следствие прав­ления царя Ивана. Династия потомков Рюрика была прекращена усилиями самого Ивана Грозного: не поладив с на­следником – сыном Иваном, царь так отходил его жезлом, что тот умер. У Ивана детей не было. По свидетельству источников, сын немногим уступал отцу. Несмотря на свой сравнительно молодой возраст, он был уже трижды женат (отец и сын часто играли свадьбы одновременно); в допросах и пытках сынок принимал участие наравне с папой. Казалось бы: что им делить? Но вот не угодил. Династия прекрати­лась (царь Феодор Иоаннович тоже умер бездетным).

Экономика? После того, что сказано об обработке пахотных земель, тут говорить не о чем. Убытки казны вследствие бесконечной и неудачной Ливонской войны неисчислимы. Набег крымцев в 1571 году стоил, по некоторым сведениям, до 500 тысяч человек, которые были уведены в плен. Даже если это и преувеличение, все равно потери людские и материаль­ные были чудовищными. В те же годы Россию посетила чума, которая тоже оставила страшные послед­ствия.

В 1584 году царь умер. Перед этим он очень тяжело болел, чародеи предсказывали скорую смерть. Его каждый день носили в его сокровищницу, где он наслаждался созерцанием драгоценных камней. Он страшно распух, у него была водянка. Горсей пишет, что это было следствием распутной жизни: всего у царя было семь жен, да еще он хвастался, что растлил тысячу дев, а тысяча его детей были лишены им жизни (видимо, незаконные дети ликвидировались). В момент облегчения он сел играть в шахматы и умер за игрой.