663. С. Л. Сатиной

19—20 июня 1925 г.

[Дрезден — Лошвиц]

Дорогая моя Софушка,

От тебя, от ангела, получил уже два письма (последнее вчера) и телеграмму. Тебе же послал только одно письмо из Boulogne 18 дней тому назад. И этим единственным письмом, вероятно, тебя не удовлетворил, потому что в нем нет ни единого слова об нашей собачке. К стыду своему, должен добавить, что вспомнил об этом только тогда, когда меня спросили. Чтобы более не возвращаться к курносому, скажу сейчас, что на пароходе он вел себя первые пять дней, как и подобает ему, настоящим идиотом! Очень меня мучил и беспокоил. Потом лучше! А по железной дороге от Роттердама до Дрездена поразил меня своим умом. Никаких мучений не испытывал, а только удивление! Песик сам прыгал к себе в корзиночку и не издавал ни одного звука, точно понимал, что ему надо прятаться от всех вообще, и от кондукторов в особенности. Так мы его и провезли с собой в купе до самого Дрездена. Повторяю, моему удивлению не было границ! И только теперь, приглядываясь

107

к нему у Сатиных, где за ним все ухаживают и где он себя отлично чувствует, я вернулся к своему прежнему мировоззрению и продолжаю утверждать, что он на редкость глуп!

Теперь перехожу к дому Сатиных на Arnstädtstraße. Твои отец и мать, на мой взгляд, помолодели. Безусловно поправились и окрепли! Много лучше выглядят, чем в прошлом году! И двигаются бодрее! Я уже не говорю про тетю, которая буквально так же подвижна и деятельна, как десять лет назад в Москве, но даже дядя ковыляет на своих двух палочках веселее. Видимо, последний год они и жили и питались нормальнее и лучше! За что, конечно, надо благодарить тебя! Володю проследить труднее! Он и скрытнее, да и наш приезд действует на него подбадривающе. Кажется все же, что мыльное дело, которое они затевают, его очень интересует и внушает ему надежды. Оно все еще не функционирует, но ни планы, ни хлопоты не оставлены. Делают подготовительную работу... Тамару почти не видал. Она не сходит вниз. Только здоровается и прощается! Все остальное время сидит у своей Сони, котор[ая] больна. Об ней тебе, наверное, пишут, посему скажу только, что вчера у Сони была впервые нормальная температура. Это был лучший подарок, который можно было сделать Тамаре ко дню ее рождения вчера. Маруся еще похорошела и старается держаться взрослой, что ей и удается, пока разговор держится на спокойных нотах. Чуть маленькое увлечение, и она сама, а главное, ее некрасивые руки начинают ходуном ходить! Она нечто среднее между девочкой и девушкой. Но прехорошенькая! Мальчики мне с каждым годом все больше нравятся.

Общее впечатление о них: все хорошо провели зиму. Не терпели ни холода, ни голода! По нынешним временам и это слава богу!

Теперь о моих парижанах! Наташечка, видимо, проявила и проявляет большую энергию. (Мне пишет почти ежедневно!) Ты, наверно, знаешь, что в гостинице «Byron» они прожили только один день. На следующий день переехали «Champs Elysées» к Урксам, где гораздо лучше и чище, несмотря на то, что дешевле. Должен сознаться, что «Byron» была моя рекомендация! Первые десять дней моя Наташечка летала на автомобиле

108

«с бешеной скоростью», как она пишет, по окрестностям Парижа, в поисках за дачей. Наисильнейшее ее впечатление — это нелюбезность французов... Об этом в каждом письме упоминается... Один день она сделала, бедная, 200 километров! Кое-где ее на мелочах надували, описание чего мне неизменно приносило удовольствие. Как-никак, дачу она нашла и, по ее словам, очень хорошую. Цена 25 тысяч. Переехали они туда третьего дня вечером. Вот адрес: Madame N. R[ach-maninoff]. Le Château de Corbeville à Orsay. Seine et Oise. France.

Маша Гучкова нашла ей горничную. Ни кухарки, ни другой горничной еще нету. Не знаю, как они справляются в своем Château. Из родных, друзей и посетителей больше всего хвалит тетю Соню. Затем дядя Петя и тетя Сандра. (Обед у Ливенов прошел не особенно удачно, и я жалел, что меня там не было.) Более всего помогал на деле, а не на словах Jules Conus. И дачу они вместе с ним нашли. А сегодня из письма узнал, что и посуду принимать будут вместе Наташа Парижа еще не видела и у Пуарэ еще не была! Клянется и божится! Настолько занята и столько еще дел, что в Дрезден сейчас не приедет. Кроме дел, боится уехать от Бульки. А эта чадушка сидела сиднем в гостинице, выехав только к Ливенам, и изнывала от жары. Совсем, говорят, зеленая стала! Показывалась доктору Попову. Он определил срок к 20-му августа, но принимать отказался, так как в августе его каникулы, и он собирался куда-то уезжать. Крепился, пока не встретился с Машей Гучковой, которая устыдила его и «приказала ему» (так и написано) остаться. Совсем Машин стиль.

Петик последнюю неделю проводил у Сомика в деревне. Это хорошо. Он, наверное, отдохнул там от сутолоки и Нью-Йорка и Парижа...

Ну, Сонечка, устал, а об нас еще не писал! Мы с Танькой в санатории. А жизнь санаторская — дел никаких нет, а целый день занят. И купаемся, и обтираемся, массируемся, гуляем одетые и раздетые, лежим дома, лежим на воздухе, взвешиваемся и едим шесть раз в день. Не жизнь, а каторга! Я так острогом и называю наш Sanatorium. Первые мои десять дней здесь пошли насмарку. Мне были прописаны, вероятно, слишком

109

сильные средства, и я немного еще похудел и плохо себя чувствовал. Теперь это изменено, и я начинаю поправляться. Вчера имел такой диалог с главным доктором. Он меня неожиданно спрашивает: «а что, небось к работе совсем не тянет?» «Нет, не тянет!» «И не удивительно,— говорит он. — До нормального состояния Вам не хватает столько-то % крови и столько-то фунтов весу. Вы изможденный человек. Вы работаете не хотением, а волей!» Как будто правда! Итак, для крови меня пичкают пилюлями [неразборчиво] пять раз в день, а для весу заставляют есть шесть раз в день. Странно, прибавляю я очень плохо.

Танечка довольна Sanatori'eм и вполне с ним помирилась. Ее две недели прошли уже, а она сама не хочет уезжать. Полдня проводит здесь и лечится, полдня — у Сатиных. А так как в воскресенье здесь нету лечения собственно, то она в субботу ночует у Сатиных и пребывает все воскресенье там. Я езжу к Сатиным на полдня через день. Пробудем здесь еще три недели.

А вот что нехорошо, что письмами меня совсем одолели. Я говорю про деловые письма. Беда! Все пишут! И всем отвечать надо. По санаторской жизни это утомительно. Писать приходится урывками и пропускаешь какое-нибудь гуляние или лечение. Очень мне стыдно, а Сомовым еще не писал. Кланяйся им низко и проси за меня прощения. Да скажи Жене, чтобы он мне писем не присылал. Только наиважнейшие! Пусть отписывает сам, что я «на луне» теперь. Пусть ждут ноября.

Страшно рад, что тебе прибавили жалованья и что ты осталась в Spring Harbor'e¹. Надеюсь, прибавка 50 дол [ларов].

До свидания. Обнимаю, целую, кланяюсь.

Твой С. Р.