4. Иckуcctbo не есть моральный акт

Третье отрицание мы получаем благодаря трактовке искусства как интуиции. Искусство, даже имея необходимые пересечения с полезными действиями, наслаждением и страданием, непосред­ственно не принадлежит к сфере утилитарного и гедонистическо­го, ибо сфера его обитания выше - духовное. Интуиция как теоре­тический акт противостоит любой практике, точнее, искусство, как самая древняя форма наблюдения, не есть результат волевого действия: добрая воля, отличающая честного человека, не опреде­ляет художника. А поскольку воля здесь ни при чем, то нет и предмета для моральной дискриминации, не в силу привилегии быть освобожденным от оценки, а из-за того, что моральные от­личия не находят способа применения. Художественный образ может вызвать похвальную реакцию или порицание, но образ сам по себе не может быть ни добрым, ни худым. Нет уголовного ко­декса, чтобы осудить образ, как нет и морального суждения (при условии наличия рассудительной личности), объектом которого мог бы стать образ. Морален ли облик Франчески Данте или Кор­делии Шекспира? Имея в виду, что образы героинь служат музыкальными нотами для поэтов, это равнозначно вопросу о мораль­ности треугольника или аморальности квадрата.

5. Искусство не имеет свойств интеллектуального познания

Последнее и, возможно, самое важное из отрицаний состоит в выведении из определения искусства как интуиции характерных черт интеллектуального, концептуального познания. Концептуальное познание, чистая форма которого - философия, всегда реалистично в смысле установления отношения реального к ирре­альному, подчиненному элементу самой реальности. Однако в ин­туиции реальное и ирреальное даны в неразличенности, ценность чистого образа, чистая идеальность образа. Чтобы отстоять несво­димость интуитивного, или чувственного, познания к интеллек­туальному, эстетики к но этике, следует восстановить автономию этой наиболее простой и элементарной формы познания, которую можно сравнить с мечтой (но не сном) теоретической жизни, оживленным пробуждением мечты можно считать философию. В самом деле, тот, кто спрашивает, что метафизически верно и что ложно в данном произведении искусства, впадает в ошибку, аналогичную той, что совершают, вынося на суд моральных оце­нок воздушные образы фантазии.

Непросто защитить в спорах алогичную природу искусства, и как я уже сказал, тем важнее удержать ее в формуле искусство ­интуиция. История эстетики изобилует попытками объяснить ис­кусство как форму философии, религии, истории, науки (иногда математики). В прошлом веке такие попытки предприняты Шел­лингом и Гегелем, они анализировали искусство через сопостав­ление с религией и философией. Тайн соотнес его с естествозна­нием, французские веристы - с историческим наблюдением, а гербартианцы - с математикой. Однако совершенно тщетно ис­кать у этих и других авторов чистые примеры подобных ошибок, ибо ошибки никогда не бывают "чистыми", в противном случае ошибка стала бы истиной. Доктрины, которые для краткости я назову концептуалистскими, содержат в самих себе элементы рас­пада, и их тем больше, чем энергичнее философский дух, защи­щающий доктрину. Именно поэтому их максимум мы находим у Гегеля и Шеллинга, живо представлявших себе процесс художе­ственного творчества. Те же концептуалистские теории в призна­нии теоретического характера искусства не только превосходят другие, но и делают свой вклад в понимание истинного положе­ния дел, ибо уточняют отношения фантазии и логики, искусства и философии (ведь кроме различий есть еще и единство).

Теперь мы видим, как простейшая формула "искусство есть интуиция", переведенная в другую - "искусство есть творение фантазии", соотносится с другими расхожими формулами и поня­тиями типа "имитация", "басня" и т. п.; в философском контексте она наполняется историческим, критическим и полемическим со­держанием, о богатстве которого мы имеем весьма скудные пред­ставления.