Тема 5 деятельность русской православной церкви в российских колониях на аляске (1790-е –1867)

Текст 1. Взаимоотношения членов Кадьякской духовной миссии

с промышленниками по прибытии (осень 1794 г.)

… Можно себе представить первую встречу Баранова с архимандритом и его свитой. Ко всему прочему, Григорий Шелихов приукрасил действительность, утверждая, что церковное здание уже построено. Всё поселение на тот момент состояло из казарм, административного здания и нескольких хозяйственных построек Церковь же ещё даже не была заложена, не было и отдельного жи­лища для миссионеров. Баранов предоставил отдельную комнату для архи­мандрита, а остальных монахов поселили в казармах. Осмотр казарм привёл в ужас аскетичного священнослужителя. Он увидел наскоро сооружённые по­мещения, в которых грубые промышленники открыто жили с местными жен­щинами, хотя у некоторых из них были жёны в России. Над мужчиной, у ко­торого не было сожительницы, насмехались. Архимандрит опасался, что для монахов такое положение дел создаст сильное искушение, и потребовал для них комнату в отдельном здании.

Оказавшись на Кадьяке, строгие валаамские священнослужители столкну­лись с серьёзным испытанием, достойным их монашеского рвения. Им было особенно трудно воспринимать давно заведённые местные обычаи. На Кадья­ке и Уналашке полигамия была в порядке вещей. По словам Сарычева, алеут мог иметь одну, две или три жены, в зависимости от того, сколько он мог со­держать. Муж не имел права продать свою жену, но с ее согласия мог позволить другому мужчине сожительствовать с ней временно или постоянно. Русские охотники всегда пользовались этим правом, на время забирая жен и незамуж­них девушек у алеутов и платя за это всякими безделушками. Так было заведе­но у коренного населения на Кадьяке, и многие русские пользовались этим.

Миссионеры с величайшим трудолюбием принялись за работу. Прежде все­го, они начали крестить аборигенов. Монахи Макарий и Ювеналий поделили остров между собой и с помощью переводчиков смогли окрестить всех жителей Кадьяка в течение нескольких месяцев. Основной задачей, по мысли священни­ков, было разрушить оковы традиционных местных обычаев и поощрять моно­гамию. Одновременно с крещением часто проводились обряды венчания.

Однако возникали разного рода трудности, когда, например, аборигена, имевшего нескольких жен, призывали принять крещение и выбрать одну су­пругу для заключения брака, освящённого церковью. В донесении архиепи­скопу отец Иоасаф отмечал, что, оставляя прочих жен, аборигены лишают­ся многих преимуществ. Однако, по словам священника, признавая святость христианского закона, они соглашаются распределить оставшихся жен среди других мужчин. Однако это утверждение было чересчур оптимистичным, так как оно не учитывало интересы детей, которые вовлекались в данный про­цесс, а также культуру, сформировавшую их отцов. Ни один из священников не владел языком аборигенов, и было бы наивно думать, что все тонкости пра­вославной веры могли быть объяснены через некий примитивный перевод. Крещение само по себе не вело к пониманию религии и в связи с этим не спо­собствовало преодолению глубокой культурной пропасти.

В письме к архиепископу Иоасаф утверждал, что на Кадьяке были креще­ны все аборигены за исключением четырех категорий. Первая – жупани», так назывались мужчины, которые с детства воспитывались как женщины. Их дер­жали с другими женщинами как жён. Они хотели креститься, не отказываясь, однако, от этого обычая. Вторая – те мужчины, которые отказывались от всех своих жён и детей, но при этом хотели иметь новую, более молодую супругу. Третья – те, кто вступал в кровосмесительную связь, в том числе с двоюродны­ми братьями и сестрами. И последняя – подруги русских промышленников, имевших жён в России. Священник отказывался крестить и венчать этих жен­щин, даже в тех случаях, когда их русские спутники жили на Аляске уже более пятнадцати лет и не планировали возвращаться на родину.

Иоасаф использует этот термин, который очевидно происходит от камчадальского слова, обозначающего спальню. Давыдов называет их «ахнучики». Это были весьма уважаемые члены общества, многие из которых становились шаманами или были их учениками и помощниками.

Крещение аборигенов хотя и было значительным по своему миссионер­скому духу предприятием, но поначалу осуществлялось поверхностно. Поли­гамия останется обычной практикой и сорок лет спустя. И всё же, с приходом миссии семена Православия были посеяны» как, впрочем, и семена раздора, который будет сохраняться вплоть до отставки Баранова.

Поначалу Баранов пытался примириться со священниками. Он отдал на строительство церкви 1.500 рублей из своих собственных средств. Поскольку среднее жалование матроса составляло десять рублей в месяц, это был царский подарок. Строительство церкви началось 21 ноября. По прибытии миссии, Баранов угостил архимандрита Иоасафа своей любимой «сладкой водкой». Но как только они выходили из-за стола, возникали разногласия и ссоры…

[Э. ЭНГСТРОМ, А. ЭНГСТРОМ АЛЕКСАНДР БАРАНОВ

И ТИХООКЕАНСКАЯ ИМПЕРИЯ – СПБ., 2009 – С.68–69]

Текст 2. Обострение отношений между А.А. Барановым

и архимандритом Иоасафом (1795–1796)

Зимой 1794 года архимандрит был уже откровенно недоволен правите­лем Аляски. Они очень отличались друг от друга. Один был консервативным священнослужителем, другой светским человеком, подверженным обычным житейским страстям. Образ жизни Баранова представлял собой то, что Иоа-саф мог бы назвать французским вольнодумством. Имея законную жену в Рос­сии, Баранов открыто жил с дочерью алеутского вождя Анной Раскащиковой. Этот смертный грех был неприемлем для священника, и он не мог смириться с моральной слабостью правителя.

В первый год пребывания миссии на острове Баранов организовывал тан­цы по воскресным дням и церковным праздникам. Эти шумные собрания мог­ли продолжаться всю ночь. Отец Иоасаф относился к подобным сборищам с презрением. Баранов же шутливо замечал ему, что танцы и игры нужны для того, чтобы прекратить затянувшийся на длительное время дождь. Баранова не волновали маленькие людские слабости, ни свои, ни чужие. Его главной за­ботой до конца жизни останется благополучие и развитие компании, а также расширение Российской империи в Тихом океане. Иоасафа оскорбляло, что правитель никогда не советовался с ним и относился к нему, как к главе мис­сии, без должного уважения. Однако Баранов никогда не был неумерен в обра­щении с окружающими его людьми. Возможно, ему и в голову не приходило, что необходимо советоваться с архимандритом.

Тем не менее, Баранов уже скоро мог почувствовать вмешательство архиман­дрита в дела компании. В письме, датированном 30 апреля 1794 года, Шелихов просил, чтобы Иоасаф взял на себя руководство расследованием дела Григория Коновалова, а именно событий, приведших к тому, что товарищи исключили Коновалова из компании Лебедева-Ласточкина. В 1792 году Коновалов был на­сильственно отстранен от командования за жестокость в отношении своих под­чинённых и отправлен в Охотск. Однако Лебедев потребовал, чтобы Коновало­ву позволили вернуться, и Шелихов, у которого не было больших интересов в компании Лебедева, согласился. Отца Иоасафа попросили рассудить дело.

В русском обществе, вне зависимости от различных взглядов на религию, архимандрит, назначаемый митрополитом, почитался уважаемым человеком, тогда как Баранов, даже будучи правителем Кадьяка, являлся, по сути, предста­вителем скромного купеческого сословия. Россия представляла собой обще­ство с жёстким сословным делением, возглавляемое царем. Духовенство и дво­рянство являлись привилегированными сословиями. Купечество, в то время аккумулировавшее огромные богатства, как класс было презираемо прочими членами традиционного общества. И архимандрит Иоасаф, безусловно, не чувствовал себя подчинённым по отношению к правителю.

К маю 1795 года Иоасаф решил, что Баранов должен уйти со своего поста. В письме к Шелихову от 18 мая он выдвигал различные обвинения против Бара­нова – от серьёзных до абсолютно абсурдных. Он обвинял Баранова в том, что тот плохо ведёт дела, считая его ответственным за нехватку продовольствия. Он порицал Баранова и за то, что тот не собирал дров и позволял слугам про­сто отрубать угол от дома, чтобы получить дрова для приготовления самовара. Более серьёзное обвинение заключалось в том, что Баранов приказал высечь и публично унизил молодого человека, спавшего с его любовницей. Баранов в письме Шелихову признавался, что Анна была ему неверна. Баранов не был человеком, лишённым чувства ревности, и, кроме того, он сильно привязался к своей подруге. После смерти жены в Каргополе в 1806 году, Баранов женился на Анне, которая к тому времени была матерью его троих детей, которых зва­ли Антипатр, Екатерина и Ирина.

Иоасаф критиковал русских промышленников, которые забирали толь­ко что окрещённых местных женщин и жили с ними, не обвенчавшись, и снова обвинял Баранова, не противившегося подобному поведению своих подопечных. Священник утверждал, что правитель препятствовал освяще­нию брака между русскими и их подругами. Далее Баранов обвинялся в рас­тратах и хищениях, в том, что он продавал свой собственный табак по завы­шенным ценам, тогда как в наличии был табак, принадлежавший компании.

Самым серьёзным было обвинение в намеренном убийстве. Иоасаф обвинял Баранова в том, что тот прогнал сквозь строй одного аборигена, которого забили до смерти плетьми из китового уса. Баранов же в отдельном пись­ме Шелихову утверждал, что абориген, о котором шла речь, был виновен в убийстве и покончил с собой, перерезав себе горло после унизительной эк­зекуции. Иоасаф также утверждал, что Баранов подговорил чугачских або­ригенов вырезать охотничий отряд из конкурирующей компании Лебедева-Ласточкина. Иоасаф передал слух, распространявшийся Потапом Зайковым, работником компании Лебедева-Ласточкина. Зайков был одним из людей, подписавших в 1792 году письмо в адрес Баранова с предупреждением, что­бы Северо-Западная Американская компания держалась подальше от залива Кука. Он передал это известие через архимандрита, дабы опорочить Барано­ва. На самом деле причиной резни послужила жестокость людей Лебедева-Ласточкина.

Последнее обвинение в письме касалось детей, у которых были русские отцы. Так, например, служащий компании Демид Куликалов захотел вернуться в Россию со своим сыном, родившимся на Аляске. Баранов поддержал его на­мерение, но у Куликалова дома были русские жена и дети. Архимандрит вы­ступил против того, чтобы ребёнок был увезён с Аляски и угрожал скандалом Шелихову в случае, если это будет дозволено. По мнению архимандрита, вне­брачный ребенок – плод супружеской измены, был бы воспринят в России как доказательство развращённого образа жизни сообщества русских промыш­ленников. В течение последующих десяти лет Куликалов оставался на Аляске, а Баранов содействовал образованию его сына.

Общая цель письма была ясна. Архимандрит хотел играть более важную роль в делах компании и иметь в качестве правителя своего человека: «Я бы советовал вам прислать сюда Ивана Осиповича или кого другого столько же хозяйственного, как и он, с откровенным человеком я мог бы по крайней мере келейно посоветоваться и хотя возможное привесть в порядок». Иоасаф был глубоко оскорблён тем, что Баранов не советовался с ним: «С Барановым ни в чем посоветоваться нельзя, у него все свое... терплю, молчу и приступить посо­ветоваться посо­ветоваться робею». Шелихов так и не прочитал письмо Иоасафа, поскольку умер в июле 1795 года. Супруга Шелихова, взявшая на себя функции мужа, в дальнейшем не упоминала об этих обвинениях.

Вслед за рассмотренным выше письмом архимандрит написал днём поз­же, 19 мая, ещё одно, адресованное архиепископу в Иркутск. Это письмо не содержит обвинений в убийстве, которые были в письме Шелихову. Иоасаф выдвигал лишь общие обвинения против промышленников и Баранова. Он писал, что они презирают аборигенов, в проповедях видят лишь способ сде­лать алеутов бесполезными и что они открыто сожительствуют с женщинами вне брака. По этой причине он снова настаивал на необходимости отозвать Баранова и просил у архиепископа поддержки.

Вениамин, епископ Иркутский, получил письмо Иоасафа 18 ноября и затем переправил его в Санкт-Петербург для передачи тамошнему архиепи­скопу, в Священный Синод и митрополиту Гавриилу. В сопроводительном письме архиепископу Вениамин признавал существование проблем, но, тем не менее, выражал поддержку Баранову. Он писал, что постарается убедить Баранова перестать подавать дурной пример, но, вместе с тем, отметил, что не знает, примет ли компания решение отозвать его или нет, поскольку пра­витель – способный человек, опыт которого необходим в управлении дела­ми.

Митрополит Гавриил, получив донесение Иоасафа в Санкт-Петербурге, лишь упомянул о нём в письме графу Платону Зубову от 18 февраля 1796 года, не перечисляя при этом обвинения против Баранова. Платон Зубов, в то время молодой фаворит Екатерины Великой, благодаря своей близости к импера­трице был влиятельным посредником при дворе. В своём письме митрополит Гавриил выражал полное одобрение деятельности предприятия Шелихова-Голикова на Аляске и просил оказать компании высочайшую поддержку. Так закончилась попытка отца Иоасафа отстранить Александра Баранова.

[Э. ЭНГСТРОМ, А. ЭНГСТРОМ АЛЕКСАНДР БАРАНОВ

И ТИХООКЕАНСКАЯ ИМПЕРИЯ – СПБ., 2009 – С.69 –71.]

Текст 3. Конфликт иеромонаха Макария с промышленниками

Северо-восточной компании Голикова-Шелихова

25 мая 1795 года, спустя неделю после написания письма Иоасафа Шелихову, отец Макарий сел на корабль «Феникс», направлявшийся на Уналашку наме­реваясь крестить там аборигенов. Судно, капитаном которого был Измайлов, достигло острова 13 июня. Отец Макарий провёл на Уналашке немногим бо­лее года и крестил тысячу аборигенов. В то время на острове действовали две конкурирующие компании: одна принадлежала Киселёву, другая – Шелихову, и отец Макарий оказался «между двух огней».

По словам Макария, одного из служащих компании Шелихова десятника Ивана Котютина, раздражало присутствие на острове священника. Макарий жил в страхе перед этим необузданным человеком и просил предоставить ему вооружённую охрану из двух человек из компании Киселева. Однажды Котютин даже попытался забраться в окно хижины Макария и побить его. Священника спасло вмешательство Свиньина, десятника из конкурирующей компании Киселёва. Макарий составил жалобу на злоупотребления людей Шелихова на острове. Он обвинял их в том, что они забирали жён и дочерей аборигенов для сожительства, а также в том, что шелиховцы убивали каждого, кто отказывался работать на них. Многие мужчины-аборигены забирались из семей и принуждались отправляться на морские промыслы с весны до осени, что приводило к голоду в зимне-весенний период. Макарий писал, что ново­обращенные островитяне «плачут кровавыми слезами». Согласно его донесению, большинство вождей на острове, более двадцати человек, обратились к Свиньину и компании Киселева с просьбой о защите. Они привязались к Свиньину, полюбив его за доброе отношение к ним.

Находясь на Уналашке, Макарий утверждал, что слышал о важных госу­дарственных секретах, которые замалчивались и не доводились до сведения Его Императорского Величества. По его словам, это были секреты, о которых не полагается знать никому, кроме императора. Через всю русскую историю, особенно в среде малоимущего крестьянства, красной нитью проходит идея о добром царе-заступнике за бедных и угнетённых. И Макарий решил обра­титься напрямую к императору.

25 июня 1796 года Макарий с помощью Свиньина на корабле компании Киселева покинул Уналашку. Он отправился в сопровождении трёх алеутов –вождя по имени Елисей Парышев и двух переводчиков – Николая Луканина и Никифора Свиньина. 7 сентября судно прибыло на Курильские острова, и пу­тешественники там перезимовали. 30 июня 1797 года они отправились дальше и прибыли в Охотск 8 августа. Их встретили два человека из компании Шели­хова, пытавшиеся убедить Макария вернуться на Кадьяк. Чтобы как-то проти­востоять им, Макарий направил коменданту Охотска письменное заявление о том, что везёт секретное донесение императору, и его группе позволили про­должить путь. Они достигли Якутска 12 сентября. Там нужно было подождать, пока Лена захмерзнет, чтобы ехать дальше, в Иркутск. В ожидании ледостава Ма­карий написал донесение в Священный Синод, так как чувствовал опасность и боялся ареста по прибытии в Иркутск, где находилось контора компании Ше­лихова. Монах решил заранее послать донесение, чтобы в Санкт-Петербурге всё стало известно. Особенно интригует в этом донесении то, что здесь ни слова не говорится об условиях жизни на Кадьяке или об Александре Барано­ве. Макарий несомненно был в курсе обвинений, выдвинутых архимандритом в 1795 году, так как провёл год на Кадьяке и знал правителя Баранова и условия жизни на острове.

Макарий продолжал путь из Якутска без происшествий. Лишь по весне команда достигла Москвы, и там алеутский вождь Парышев умер. Оставши­еся трое прибыли в мае 1798 года в Петербург, и были приняты царем Пав­лом I. Можно себе представить волнение усердного монаха и двух скромных переводчиков-алеутов, проделавших путь в семь тысяч миль. После долгого путешествия они, наконец, предстали перед императором Всероссийским, сидящем на золотом троне Петра Великого.

К их удивлению, царь упрекнул монаха за то, что тот покинул Аляску без разрешения начальства. Он приказал наложить на монаха епитимью, но алеуты встали на его защиту, что позволило Макарию избежать строгого на­казания. Затем взгляд царя упал на алеутов, одетых в бедную традиционную одежду, и он велел выдать им новое платье. 4 июня Павел издал указ, который имел далеко идущие последствия. Он приказал провести под руководством генерал-губернатора Иркутска расследование положения дел на Уналашке, а также велел освободить признавших свою вину и раскаявшихся аборигенов. Правитель отказался от выполнения этих требований. Он писал, что священники «про­рочили ... какую то идущую сюда казенную экспедицию для следствия здешних дел, может быть, то по их прежним и отца Макария доносам чаяния обнаде­живают». Священников ободрял пример успешной встречи отца Макария с царём, и они решили начать самостоятельное расследование. Баранов далее писал о том, что его недоброжелатели «выкапывают всякие шни не токмо здесь, но и по отдаленным местам чрез приезжающих, каждого расспрашивая, знают, и судят, и решат каждый шаг байдарщиков и промышленных, всегда с худой стороны толкуя, пущают повсюду угрозы о будущих последствиях». После трагедии в проливе Пэрил нарастало всеобщее недовольство. Однако, по словам Баранова, после отправки подарков вождям Кадьяка, ему удалось усмирить конфликт и даже собрать следующий охотничий отряд.

Случилось и другое незначительное происшествие, повлёкшее разногла­сия между Барановым и священниками. У Баранова был трехлетний сын Анти-патр. Священники хотели забрать его у матери, чтобы вырастить и выучить как русского. Они всячески убеждали Анну, сын которой едва не умер при ро­дах, отдать им мальчика на воспитание. Баранов отказался отдавать своего ребёнка. Макарий и алеуты покинули столицу и прибыли в Иркутск в январе 1799 года. Здесь они воссоединились с отцом Иоасафом и иеродиаконом Стефа­ном из миссии на Кадьяке и остались в городе до весны. Согласно решению Священного Синода, Иоасафу было приказано прибыть в Иркутск для руко­положения в качестве первого епископа Кадьяка. Иоасаф со свитой покинули Кадьяк 17 июня 1799 года на борту «Феникса».

В Иркутске алеуты тяжело заболели и в марте скончались. 10 апреля Иоа­саф был рукоположен, и группа немедленно отправилась в Охотск. 10 мая они сели на ожидавший их «Феникс», чтобы отправиться в долгий путь. Но, они, к сожалению, так и не достигли Кадьяка. Первый епископ Кадьяка и Русской Америки Иоасаф погиб в море вместе с монахом Макарием, иеродиаконом Стефаном и всеми матросами, находившимися на борту судна, включая зна­менитого английского кораблестроителя и шкипера Джеймса Шилдса.

Некоторые историки утверждали, что путешествие отца Макария было донкихотским предприятием, не оказавшим значимого влияния на положе­ние дел в компании, а император Павел, предупредив Макария и одарив новой одеждой алеутов, просто отпустил их. Однако личная встреча с царём усилила авторитет этого священнослужителя, который после своей трагической смер­ти стал почитаться как заступник алеутов. Требование провести расследование имело последствия в будущем, особенно в период спора по поводу присяги на верность, который будет сотрясать компанию в начале 1801 года.

[Э. ЭНГСТРОМ, А. ЭНГСТРОМ АЛЕКСАНДР БАРАНОВ

И ТИХООКЕАНСКАЯ ИМПЕРИЯ – СПБ., 2009 – С.71–72.]

Текст 4. Взаимоотношения членов православной

духовной миссии с промышленниками

после основания Российско-американской компании

(1799–1806)

В 1798 году, перед тем как уехать с Кадьяка, отец Иоасаф разделил ответствен­ность за продолжение миссионерского служения между четырьмя оставши­мися священниками. Афанасий и Нектарий заведовали духовными вопроса­ми, а монахи Герман и Иоасаф (постриженный на Кадьяке послушник Козьма Алексеев) – внутренними делами. Помимо двух послушников, эти священ­ники были единственными, кто остался от первоначального состава миссии, так как отец Ювеналий был убит аборигенами на материке. Монахи продол­жали притязать на участие в делах компании. В 1799 году когда Баранов на­ходился вдали от Кадьяка, на озере Илиамна произошло убийство троих рус­ских. Был раскрыт заговор аборигенов, имевший целью убить всех русских с залива Кука. Когда новость достигла Кадьяка, местный десятник был смещён. Был сформирован совет, состоявший из представителя священников толма­ча Пряшникова, а также писаря компании и нескольких промышленников. Совет принял решение о прекращении всех работ, за исключением карауль­ной службы, и о сборе всех охотников – кадьякских алеутов в гавани, чтобы обеспечить защиту поселения. Священники потребовали, чтобы в будущем все промысловые отряды прекратили свой промысел. Предыдущим летом сто пятнадцать аборигенов умерли, съев ядовитых моллюсков в проливе Пэ-рил, и Баранов ожидал, что при сборе охотничьих отрядов возникнут труд­ности с людьми.

Два аборигена, ставшие зачинщиками беспорядков в заливе Кука, были до­ставлены на Кадьяк Когда Баранов вернулся весной 1800 года, то в качестве на­казания приказал отправить их в строительную артель на Ситху. Пряшников сохранял спокойствие, но священники бросили вызов Баранову, потребовав освободить признавших свою вину и раскаявшихся аборигенов. Правитель отказался от выполнения этих требований. Он писал, что священники «про­рочили... какую то идущую сюда казенную экспедицию для следствия здешних дел, может быть, то по их прежним и отца Макария доносам чаяния обнаде­живают». Священников ободрял пример успешной встречи отца Макария с царём, и они решили начать самостоятельное расследование. Баранов далее писал о том, что его недоброжелатели «выкапывают всякие шни не токмо здесь, но и по отдаленным местам чрез приезжающих, каждого расспрашивая, знают, и судят, и решат каждый шаг байдарщиков и промышленных, всегда с худой стороны толкуя, пущают повсюду угрозы о будущих последствиях». После трагедии в проливе Пэрил нарастало всеобщее недовольство. Однако, по словам Баранова, после отправки подарков вождям Кадьяка, ему удалось усмирить конфликт и даже собрать следующий охотничий отряд.

Случилось и другое незначительное происшествие, повлёкшее разногла­сия между Барановым и священниками. У Баранова был трехлетний сын Антипатр. Священники хотели забрать его у матери, чтобы вырастить и выучить как русского. Они всячески убеждали Анну, сын которой едва не умер при ро­дах, отдать им мальчика на воспитание. Баранов отказался отдавать своего ребёнка «Я сношу все то холоднокровно, но действующая природа влиянием жалости к порождению своему чувствительно оскорбляется. Я отлучаюсь, он еще мал и без матери быть не может». Александр Андреевич старался под­держивать самую тесную связь со своими детьми: его дочь выйдет замуж за его преемника, а для сына он добьётся поступления на учёбу в Морской кадетский корпус в Санкт-Петербурге.

Священники продолжали оспаривать авторитет Баранова. К ним присо­единился офицер, прибывший на Кадьяк в 1797 году. Императорским указом 1796 года к компании были приписаны три морских офицера и немецкий шкипер из Архангельска по фамилии Подгаш, ставший впоследствии верным союзником Баранова. Один из офицеров по имени Гавриил Талин не желал подчиняться его власти. В мае 1799 года Талин отказался выполнять приказы Баранова. Так, командуя кораблем «Орёл» близ Якутата, Талин ускользнул от Баранова, который плыл на гораздо меньшем по размеру судне и нуждался в пресной воде. Баранов поднимал сигнальный флажок и стрелял из пушки, од­нако Талин отказывался отвечать до тех пор, пока ветер не стих и Баранову не удалось настичь его корабль. В 1799 году, находившийся на Ситхе Талин отка­зался предоставить своих людей для помощи в строительстве редута, угрожая привязать Баранова к мачте и высечь, если тот посмеет подняться на борт его корабля. Правитель подвергался постоянным оскорблениям со стороны этой одиозной личности. Талин был офицером, а все офицеры в то время имели дворянское происхождение, в то время как Баранов был всего лишь скромным купцом. Однако в письме Талину он заявлял: «Купецкое звание не есть подлое и бесчестное, корпус коих составляет всех вообще важную государственную подпору, а потому я всегда в особенную честь себе вменяю и вменять буду име­ име­новаться оным, хотя вы и с презрением о звании том и мое имя с отчеством выражать изволите, но как я ни в воинской сухопутной, ни в морской, ни в штатской службе не находился, то и не носить бесчестия бесчиновному».

Накануне нового, 1800 года Баранов получил жалобы от некоторых охот­ников, касающиеся одного из них. Он отправился в казармы, чтобы разобраться в деле о нарушении, совершённом этим человеком. Когда Баранов приступил к рассмотрению дела, пришёл переводчик Пряшников с отцом Афанасием и лейтенантом Талиным. Все трое объявили, что Баранов как человек, не состоя­щий на государственной службе, не имеет права без их участия производить разбирательство. Возненавидевший Баранова Талин объединился со свя­щенниками, и, пользуясь своим официальным положением государственных служащих, они бросили вызов правителю. В 1807 году отец Гедеон напишет об Афанасии, что он не обладал серьезным авторитетом и не имел организатор­ских способностей. Кроме того, он не отличался природным умом, был не­грамотен, и при этом упрям, своеволен, недисциплинирован и дерзок. Гедеон даже утверждал, что Афанасий был психически болен. Разногласия по поводу присяги возникли на следующий день и затянулись почти на два года. Конфликт касался присяг двум царям – Павлу I и Алексан­дру I, который унаследует трон от отца в 1801 году. Присяга царю действова­ла как общественный договор между человеком и государством. Священники воспользовались ею как инструментом, с помощью которого пытались осво­бодить аборигенов от контроля компании. К 1801 году многие аборигены Ка­дьяка начали роптать по поводу морских плаваний на дальние расстояния, ко торые они вынуждены были совершать, отправляясь в крошечных байдарках в залив Якутат и дальше, в воды пролива Креста и Ситхи для промысла морских выдр. Им приходилось преодолевать тысячи миль, и всё больше людей гибло во время штормов, а также из-за недоброкачественной пищи и в результате нападений воинственных тлинкитов. В том же 1801 году компания испытыва­ла временную нехватку товаров, которые были предназначены на уплату ком­пенсации островитянам Кадьяка.

Священники пообещали аборигенам Кадьяка, что, присягнув царю, они освободят себя от обязательств по отношению к компании, что позволит им охотиться только для себя. Они добились положительного ответа жителей некоторых деревень. Разногласий бы не возникло, если бы не мучительно непримиримые отношения между священниками и Барановым. Священнос­лужителей поддерживали некоторые промышленники, сопротивлявшиеся монополии компании и желавшие торговать мехами с аборигенами напря­мую, а также упомянутые мореплаватели Гавриил Талин и Василий Петров. Есть два мнения по поводу конфликта – самого Баранова и отца Гедеона. Оба заметно расходятся в своей интерпретации одних и тех же фактов.

1 января 1801 года после церковной службы Баранов пригласил к себе домой шкипера Подгаша, а также писаря компании и нескольких русских промышленников. Внезапно появился отец Афанасий, который потребовал, чтобы весь остров был приведён к присяге императору Павлу I. Баранов хо­тел отложить это мероприятие до весны, когда аборигены соберутся вместе, чтобы отправиться на летнюю охоту. Он не понимал, к чему такая спешка, и, возможно, не сразу осознал смысл требования отца Афанасия и возможные последствия. Павел был на троне уже пять лет, но отец Иоасаф никогда не тре­бовал приведения к присяге. По словам Баранова, Афанасий в ответ на его воз­ражения назвал его изменником. Баранов пришел в ярость.

Перед тем как Афанасию указали на дверь, он объявил, что, согласно церковному закону, люди, открыто живущие с незамужними женщинами, не должны допускаться на церковные службы. Это замечание явно относилось к Баранову и к его любовнице Анне. Хотя Баранов сомневался в правдивости утверждения священника, он перестал ходить в церковь. Во время поста свя­щенники вообще перестали проводить службы. В ответ Баранов потребовал, чтобы вернули все церковные книги, поскольку это собственность компании, но они отказались это сделать. Священники обратились к жителям деревни Угашенск, чей вождь был крестником Иоасафа, сказав аборигенам, что, присягнув императору, те боль­ше не будут направляться в дальние охотничьи экспедиции. Некоторые про­мышленники в казармах объявили о своей независимости, заявив Баранову, что они имеют равные с компанией права и могут покупать столько мехов, сколько захотят. По словам Баранова, бунт распространялся по деревням и был раздут с помощью послания, переданного переводчиком священников Пряшниковым. Десятники и вожди пяти деревень Кадьяка вскоре появились в Павловской гавани и объявили Баранову, что они больше не хотят идти на промыслы. По словам Гедеона, каждый из них держал в руках новую парку. Они просили священников похоронить их в новой одежде, если Баранов их убьёт. Иеромонах Афанасий привёл аборигенов к присяге.

Баранов воспринял этот вызов очень серьёзно. Он понимал, что если ве­сти дойдут до удалённых поселений, находящихся в более враждебных райо­нах, таких как залив Кука или залив Принс-Уильям, русские будут истребле­ны, все поселения разрушены, а компания прекратит существование. Когда вожди и десятники готовились к отъезду, Баранов приказал арестовать их, но схватить удалось только одного. По словам Гедеона, вождя заковали в кандалы и бросили в камеру с заколоченными досками окнами.

В первый раз за семь лет Баранов приказал взять заложников из деревень, расположенных на южной стороне острова. По свидетельству Гедеона, для сбора промысловой команды в наступающий летний период Барановым был послан вооружённый отряд, который угрожал силой и мощью заряжённых ру­жей и пушек. Люди Баранова прибыли в одну деревню с колодками, хомутами, палками и плетьми. Один человек отказался присоединиться к охотничьей ко­манде и его высекли. Баранов стал свидетелем неудачного исхода восстания под руководством священников. Чтобы приуменьшить нелояльность священ­ников, отец Гедеон обвинил Баранова в том, что тот использовал разногласия по поводу принятия присяги для сокрытия своих насильственных действий. Донесение Гедеона относится главным образом к событиям, произошедшим во время конфликта по поводу принятия присяги в 1801 году. В других случаях он описывает процесс сбора промысловых команд как организованное меро­приятие без применения насилия со стороны русских.

Когда Баранов услышал, что вождь из Угашенска планирует ночной визит к священникам, то приказал конвою арестовать того по пути домой. Прознав о плане Баранова, священники переодели отца Афанасия в одежду вождя, что­бы тот мог сбежать. Можно себе представить монаха в накидке вождя, направ­ляющегося к байдарке. Когда Афанасий был ошибочно схвачен, то, по словам Баранова, «поднялся дым коромыслом, выбежали все отцы, подоткнув полы и засуча рукава словно на кулачный бой, кричали и ругались». Баранов тоже начал кричать. Согласно донесению Гедеона, он назвал Афанасия беглым кре­постным, а других представителей духовенства и офицеров бунтовщиками. Баранов кричал и на монаха Германа, говоря, что присяга на верность, кото­рой они так упорно добивались, вместо того, чтобы объединить людей, посея­ла раздор и привела к бунту среди аборигенов.

Оба свидетельства сходятся в одном: Баранов пригрозил священникам, что, если те не прекратят подстрекать людей к бунту, он подвергнет их домаш­нему аресту, либо вышлет всех на Уналашку. Гедеон добавляет, что Баранов угрожал священникам также и телесным наказанием. Священники прекратили проводить церковные службы, и церковь оставалась запертой весь следующий год. Во время Пасхи 1802 года пьяный промышленник Чернов потребовал у отца Нектария ключ от церкви, желая звонить в церковный колокол. По сло­вам Нектария, Чернов отдал ключ лишь после того, как подбежавший Баранов пригрозил повесить его на колокольне.

Очередной конфликт вспыхнул осенью 1802 года. Баранов получил изве­стие о смерти царя Павла I с требованием присягнуть новому царю Алексан­дру I. Правитель дал указание священникам, которые должны были отслужить панихиду по усопшему монарху, а затем провести молебен о здравии нового государя с последующим приведением всех к присяге. Будучи незлопамят­ным человеком, Баранов пытался помириться со священниками. Он послал им два фунта чая, четыре фунта сахара, бочонок ворваня (китового жира), бочку китового мяса и бочку ягод, смешанных с жиром. В память о служащих компании, убитых в русском редуте на Ситхе, он предоставил церкви кредит в пятьсот рублей, который священники могли использовать для приобретения товаров у компании, а также собрал три тысячи рублей в помощь миссии^. Однако, офицеры Талин, Петров, а также Пряшников и монахи продолжали возбуждать недовольство среди аборигенов, прибывавших в Павловскую гавань для принесения присяги новому царю, и призывали их порвать связи с компа­нией. В ответ Баранов представил им копию императорского указа 1799 года о создании Российско-Американской компании, в соответствии с которым каж­дый человек, находящийся на государственной службе, гражданской или воен­ной, был обязан оказывать компании всякое возможное содействие.

18 сентября Баранов получил из Иркутска подтверждение приказов, от­носящихся к петиции отца Макария царю. Императорский указ требовал рас­следования условий жизни местных жителей на Уналашке. Кроме того, он со­держал требование впредь воздерживаться от оскорблений по отношению к аборигенам, входящим в промысловые команды, и к их вождям. 21 сентября Баранов послал своих служащих к охотничьим отрядам на Кадьяке, чтобы промышленники прочитали императорский приказ и подписались под ним. Когда Талин услышал об этих документах, то вышел на площадь с криком, что Баранов угнетает их и угрожая правителю кнутом. В течение пяти лет Гавриил Талин постоянно досаждал Баранову.

Четыре святых отца нанесли последний удар Главному правителю в 1804 году, написав письмо в Священный Синод. В донесении говорилось о разно­гласиях по поводу принятия присяги, вызванных, якобы, поведением Барано­ва, и содержались обвинения против Баранова и его людей, будто бы угрожав­ших смертью Пряшникову и Талину. Священники обвиняли Баранова в том, что он запретил вступать в какие-либо контакты с аборигенами без его раз­решения, и, вследствие этого, они не могли проводить церковные службы и крещения. Далее они обвиняли Баранова в том, что тот унижал священников. Гедеон утверждает, что приказ, запрещающий контакты с аборигенами, был получен Германом 14 июля 1800 года, а церковные службы, приостановленные в 1801 году, возобновились в сен­тябре 1802. Конфликт по поводу присяги был знаменателен с точки зрения неприя­тия некоторыми личностями «контроля компании, но он также демонстрирует сущность власти Баранова и его стиль руководства. Большого кровопролития не было. В отличие от периодически вспыхивавших в России крестьянских восстаний, которые жестоко подавлялись властями, Баранов принял вызов, проявив железную волю. Постоянное неподчинение Гавриила Талина и упря­мых монахов осталось безнаказанным. Будь Баранов генерал-губернатором и жестоким деспотом, все могло бы быть по-другому. Соучастники могли бы быть арестованы, обвинены в измене и приговорены к смерти. Как частное лицо Баранов не обладал властью наказывать священников или не подчиняю­щихся ему офицеров, поскольку они были чиновными людьми.

Борьбе священников против власти Баранова помешал приезд Николая Петровича Резанова, действительного статского советника, камергера дво­ра и уполномоченного корреспондента Российско-Американской торговой компании. Резанов прибыл на Кадьяк 31 июля 1805 года. Он встретился со священниками в присутствии отца Гедеона, приплывшего на корабле компа­нии «Нева» в 1804 году. Резанов подверг «святых отцов» резкой критике и при­грозил им, что, если они сделают что-нибудь без разрешения на то Главного правителя, либо продолжат вмешиваться в дела компании, то будут высланы в Россию, лишены сана и наказаны как преступники. Резанов писал: «Они пла­кали, валялись в ногах, говорили, что научали их чиновники». Кроме всего прочего, стараясь подчеркнуть роль церкви в распространении образования, Резанов упрекнул священников за то, что они не познают язык аборигенов.

Баранов отдал пятую часть своей доли в компании на содержание школы на Кадьяке, занятия в которой возобновились усилиями отца Гедеона в том же году. По решению Резанова отец Нектарий возглавлял школу вплоть до своего возвращения в Россию в 1806 году. Отец Герман был послан на Еловый остров вместе с двадцатью мальчиками для обучения их земледелию. Он был назна­чен главой духовной миссии. Хотя отец Афанасий фактически имел более вы­сокий духовный сан, по причине умственной неустойчивости он был отстра­нён от этой обязанности.

После донесения отца Макария условия жизни на Уналашке улучшились. Это было связано с прибытием на остров в 1798 году нового просвещённо­го управляющего Емельяна Ларионова. Аборигены глубоко привязались к Ла­рионову и его жене, одной из первых русских женщин на Аляске. Служащий компании Киселева Свиньин, который, по словам отца Макария, был всеми любим, присоединился к Российско-Американской компании и стал помощ­ником Ларионова. Резанов был так впечатлен произошедшими положитель­ными переменами, что наградил Ларионова медалью и переименовал поселе­ние на Уналашке в Доброе Согласие. Даже по прекращении вмешательства церкви в дела компании вследствие решительных действий Резанова, погашенный конфликт оставил неудовлет­воренное чувство взаимной обиды, которое отзывалось на протяжении ве­ков. Принципы, которые поддерживали обе стороны, заключались в борьбе как таковой. Однако в деле управления американской колонией можно было бы ожидать единой согласованной политики двух важных оплотов власти -правителя и церкви. В данном случае имело место хаотичное столкновение противоборствующих сил, в котором использовалось даже святое святых -присяга государю. Горькие воспоминания, увы, не стёрлись до сих пор. Неко­торые и сегодня действуют, как и двести лет назад, будто всё ещё находятся на острове Кадьяк и готовятся к битве с Барановым. Возможно, что в Правосла­вии есть что-то такое, что способствует злопамятству Подобно тем, кто верит, что священники прячутся в стенах Святой Софии в Стамбуле, ожидая побед­ного возвращения Константина, найдутся и такие, которые судят о Баранове не по его реальным достижениям, но лишь по этому конфликту, случившемуся так давно на побережье Аляски.

[Э. ЭНГСТРОМ, А. ЭНГСТРОМ АЛЕКСАНДР БАРАНОВ

И ТИХООКЕАНСКАЯ ИМПЕРИЯ – СПБ., 2009 – С.72-82.]