9.Тема любви

Русский философ В.Соловьев указал на “миражность” как на важнейший признак любовной лирики Лермонтова: “Заметьте, что в этих произведениях почти никогда не выражается любовь в настоящем, в тот момент, когда она захватывает душу и наполняет жизнь”. И вывел отсюда решающую черту лермонтовского творчества в целом – “способность переступать в чувстве и созерцании через границы обычного порядка явлений и схватывать запредельную сторону жизни и жизненных отношений”.

То есть: не любви ищет поэт, а “иное” в любви. Отрицание – вот реакция поэта на чувство, живущее в нем “сейчас”: “Она [любовь], как чумное пятно…”, “Все, что любит меня, то погибнуть должно”, “Мне грустно, потому что я тебя люблю”, “Нет, не тебя так пылко я люблю”. Условие истинной любви – отсутствие возлюбленной; роднит не близость, а даль: “дальний отзвук дальних гор”, “бледный призрак лучших лет”. Любить стоит только невозможное – тот идеал, что в прошлом (“огонь угаснувших очей”), или тот идеал, что в будущем (“бесплотное виденье”).

Идеал поэту является в снах. Во сне любовь оживает, пробуждение убивает ее. Мистическая тавтология грезы завораживает лирического героя: он видит во сне деву, подобную сну (“Я видел деву; как последний сон / Души, на небо призванной, она / Сидела тут пленительна, грустна”), по смерти ему будут сниться сны о снах (“…но если я не позабуду / в этом сне любви печальный сон”). А в завершении темы “из одного сна выходит, по крайней мере, три” (В.Соловьев о стихотворении “Сон”, май-июль 1941): поэту снится, что он умирает и видит во сне любимую, видящую сон о нем, умирающем.

Не о земной страсти грезит поэт, но о любви абсолютной – той, которая может исполниться лишь в посмертном сне:

Я б желал навеки так заснуть,

……………………………………………………………………………………………

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

О любви мне сладкий голос пел…

Поэтому еще здесь, на этой земле, сновидческий взгляд поэта силится различить в облике смертной женщины – ангельские знаки: “Ты ангелом будешь”; “Глядит – и небеса играют / В ее божественных глазах”. А когда эти глаза обманывают, душа поэта бунтует; лишенная идеала, она предается демону (“Мой демон”: “Покажет образ совершенства, / И вдруг отнимет навсегда”) – и эта личная катастрофа приравнивается к катастрофе мирового значения.

Если не ангельская любовь, то демоническая страсть. Романтик мыслит крайностями. Нет ничего для него хуже, чем середина; меньше всего он готов смириться с действительностью как таковой, с голым фактом. Отсюда дилемма: или подняться в небеса на крыльях преображенной любви, или же мучительно и сладострастно свергнуться в “адскую бездну”.

Лучшее оружие против быта – гипербола и “предельная” антитеза: “И целый мир возненавидеть, / Чтобы тебя любить сильней”, “Мгновение вместе мы были, / Но вечность ничто перед ним”. Так рождается миф о любви демона к ангелоподобной женщине: “Ты ангелом будешь, я демоном стану”,

Над бездной адскою блуждая,

Душа преступная порой

Читает на воротах рая

Узоры надписи святой.

Вообще, для творчества Лермонтова характерна такая эволюция - от гиперболы к мифу. В ранний период гипербола “раздувала” личные чувства до космических размеров. С годами поэт все скупее в выражении личных чувств; зато сами силы природы становятся в его зрелых балладах персонажами мифа.

Миф этот - о любви как законе подлунного мира, действующем с непреложностью античного рока. Мир подлунный разъят на отдельные элементы, обреченные на “войну всех против всех”, одинокую неподвижность или одинокое блуждание. Силой любви один элемент притягивает к другому; таков закон, единый для всех – что для людей, что для камней: “всеобщность страсти”; “всепроникнутость любовью, ее драмами, ее злобой, ее мстительностью” (Н.Берковский). Для всего живого любовь означает смерть: царица Тамара убивает любовников (“Тамара”), молодой грузин мстит сопернику и обманувшей его возлюбленной (“Свидание”), три пальмы срублены теми, кого они так долго ждали (“Три пальмы”). Зато и после смерти тела “не выбывают из оборота опасных и губительных страстей” (Н.Берковский). Мертвец “перенес земные страсти / Туда с собой” (“Любовь мертвеца”); Терек влюблен в свою добычу, убитую из мести казачку, но вынужден отдать ее Каспию (“Дары Терека”).

Есть роковая ирония в законе любовного притяжения: он всегда влечет данную частицу к чему-то чуждому или прямо противоположному ей. Поэтому отдельным элементам не дано сойтись: утесу и туче (“Туча”), сосне и пальме (“На севере диком стоит одиноко…”), листку и чинаре (“Листок”). Если русалка обнимет витязя, то это будет мертвый витязь (“Русалка”); если витязь заключит в объятья русалку, то это будет мертвая русалка (“Морская царевна”).

Но в мире надлунном совсем другой закон – любви как вселенской гармонии. Там “звезда с звездою говорит” (“Выхожу один я на дорогу…”), комета “меняется” с еще не падшим ангелом “улыбкой ласковой привета” (“Демон”), “и месяц, и звезды, и тучи толпой” внимают ангельской “песне святой”. И всякая частица в мире подлунном стремится вырваться из круговорота страстей и взлететь к надмирной любви.