Кто миру дал бессмертные слова?

(Пер. Л.Озерова).

О Гете написано бесконечно много. Даже представить этот монблан гетеведческой литературы страшно: поневоле оробеешь. Немало написано и об Абае ученых исследований (литература о нем составляет около четырех тысяч наименований). Можно назвать ряд фундаментальных трудов. И все же мне, к примеру, кажется, что истинная, потаенная, загадочная глубина Абая («Я человек с загадкой, подумай и о том») все еще не во всем объеме раскрыта, не освоена, не постигнута.

Может, это и невозможно?

Ведь чтобы постичь Абая во всем его духовном могуществе и многообразии необходимо подняться на ту же вершину, на которой стоит он, а не взирать на его величественную фигуру издалека с высоты ничтожных кочек. Но кому дано подняться на вершину Абая?

Абай неизмеримо глубже, чем это мы в состоянии пока понять и осмыслить. Как явление, как Личность он даже глубже собственного творчества. Это не парадокс. Многогранное творчество Гете – тоже еще не весь Гете.

Хорошо это подметил чуткий и мудрый Джамбул. В 1940 г. во время празднования 95-летия со дня рождения Абая старый акын, долго всматриваясь в его портрет на сцене, сказал:

<…> На дне глубоких дум его – море,

Лишь зоркий взгляд души

может его постичь.

Никто, видать,

в ту глубь не заглянул с любовью,

И муж великий ушел из жизни с гневом-скорбью.

(подстрочный перевод).

Какая точная, проникновенная догадка! Какая убедительная характеристика!

Стихотворение это называется «К портрету Абая». В первой строфе стихотворения есть еще такие слова:

<…> Умом, энергией,

знаньем в равной мере наделенному,

Кто смел Абаю гордому перечить?

(подстрочный перевод).

Мне тотчас вспомнилось стихотворение В.А.Жуковского «К портрету Гете».

Свободу смелую приняв себе в закон,

Всезрящей мыслию

над миром он носился.

И в мире все постигнул он –

И ничему не покорился.

Почти то же и весьма схожими словами выразил и поэт Боратынский в стихотворении-отклике на смерть Гете:

Крылатою мыслью он мир облетел,

В одном беспредельном

нашел он предел.

Не любопытно разве, что Жуковский, обращаясь к портрету Гете, а Джамбул – к портрету Абая, увидели почти одно и то же, или – по крайней мере – нечто весьма схожее? Разве трудно заметить параллель в таких строках, как: «в мире все постигнул он» и «умом, энергией, знаньем в равной мере наделенный»; «всезрящей мыслию над миром он носился» (или, как у Боратынского, «крылатою мыслью он мир облетел») и «на дне глубоких дум его – море»; «и ничему не покорился» и «кто смел Абаю гордому перечить?»

Мне это кажется тоже примечательным.

Не говорит ли и это о том самом магическом родстве разноязычного поэтического духа?

Все это, думается мне, очевидно перекликается с гетевской теорией духовной продуктивности гения. Высшая духовная продуктивность была уделом, счастливым даром, гордой судьбой великого степняка Абая.<…>

Л.И.Сараскина, с.Д.Серебряный ф.М.Достоевский и р.Тагор (историческая типология, литературные влияния)

Сопоставление Ф.М.Достоевского (1821–1881) и Р.Тагора (1861–1941) многим, вероятно, покажется неожиданным и даже малообоснованным – столь различны ассоциации, обычно возникающие в связи с этими именами. Насколько нам известно, и в научной литературе сравнение двух названных авторов еще не проводилось. Между тем, как мы попытаемся показать в данной работе, есть существенные моменты типологического сходства между Достоевским и Тагором, а в некоторых случаях можно поставить вопрос о влиянии произведений русского писателя на творчество знаменитого бенгальца.

Основа для типологического сравнения Достоевского и Тагора, их личностей и их творчества – сходство историко-культурных ситуаций, в которых жили и творили эти два писателя.

Образ Достоевского неразрывно связан с Петербургом, столицей Российской империи, и с так называемым «петербургским•домом» российской истории. Одна из основных черт этого периода – становление синтеза русской и западноевропейской культур.

Жизнь и творчество Тагора столь же тесно связаны с Калькуттой, столицей британской Индийской империи, городом, где XVIII–XX вв. также интенсивно проходили процессы культурного синтеза: индийских традиций, с одной стороны, и европейской культуры (представленной ее британским вариантом) – другой. Проблемы этого синтеза занимают одно из центральных мест в творчестве Тагора.<…>

Прежде всего, поскольку речь идет о литераторах, отметим сходство процессов развития русской и индийской литератур в XVIII-XX вв. Как известно, за петровскими реформами последовало коренное преобразование русской литературы или, иными словами, возникла литература в современном смысле этого слова: на русской почве привились и затем пышно разрослись западно-европейские литературные формы – так что уже в XIX в. русская литератypa встала в один ряд с другими крупнейшими литературами Европы. Нечто подобное произошло в Индии в XIX-XX вв. К началу XIX в. литературная ситуация в Индии была похожа на ситуацию в европейской литературе примерно к XV в., до изобретения книгопечатания, складывания национальных государств и последующего бурного роста национальных литератур. Господствующее положение в индийской культуре занимали языки классические: санскрит у индусов, арабский и персидский у мусульман. Словесность на новых, живых языках развивалась как бы в тени языков классических и имела сравнительно узкие социально-культурные функции. сколько-нибудь широкого распространения.<…> Только в XIX в., по мере утверждения и распространения на субконтиненте британской власти и все более интенсивного восприятия европейской культуры, на передний план одна за другой стали выдвигаться литературы на новых индийских языках, претерпевая при этом (как и русская литература в послепетровскую эпоху) коренные преобразования, связанные с усвоением европейских литературных форм. Одной из первых на этот путь вступила бенгальская литература, потому что Бенгалия раньше других частей Индии ощутила на себе мощное влияние Европы. И не случайно, что именно бенгалец Рабиндранат Тагор стал первым представителем неевропейских культур, получившим (в 1913 г.) Нобелевскую премию по литературе.<…>

<Тагор занимает особое место в бенгальской литературе. Так же как и Пушкин в русской, «Тагор – наследник и завершитель XIX в. в литературе бенгальской (с века первых шагов и нащупывания путей в новом направлении) и одновременно основоположник литературы современной». Тагор создал язык – прозаический и стихотворный. Наследие Тагора как поэта и прозаика означало, что новая бенгальская литература завершила пору своего ученичества и приобрела реальный выход на вненациональную индийскую аудиторию.>

Однако Тагор прославился прежде всего как поэт (и, пожалуй, как представитель экзотической культуры) и лишь в меньшей степени как автор рассказов, драматург и романист. По признанию авторитетных критиков (в том числе и бенгальских), Тагор-романист далеко не столь велик, как Тагор-поэт. <…> Вообще новая индийская проза, по причинам, которые ожидают своего исследования, еще, очевидно, только-только выходит из стадии «самообслуживания». Новые индийские литературы еще не выдвинули прозаиков, имена которых можно бы поставить рядом с именами Толстого или Достоевского, Фолкнера или Маркеса.

Отметив эту «разность» между Тагором и Достоевским, между Индией и Россией, вернемся к рассмотрению моментов подобия. В обеих странах новые литературы возникали и развивались параллельно со становлением новой общественной группы – людей, получивших европейское образование. Именно этот общественной слой – и Индии, и в России – был создателем и потребителем новой литературы. Разумеется, именно к этому слою принадлежали в своих странах и Достоевский, и Тагор.

Находясь как бы на стыке двух культур, европейски образованные люди и в России, и в Индии создавали не только новую художественную литературу, но и новые идеи – об исторических судьбах своих стран, о возможных и желательных отношениях между иными культурами. Поскольку, как уже сказано, роль застрельщика в общественных сдвигах и потрясениях играла в обоих случаях культура Западной Европы, то общественная мысль вращалась вокруг соотношения своих, местных культурных традиций и культурных традиций Западной Европы.<…>

<Как известно, Достоевский выступал одним из идеологов «почвенничества» – течения общественной мысли, представлявшего собой своеобразную попытку синтеза взглядов «славянофилов» и «западников». Идейное наследие Тагора во многом совпадало с позицией Достоевского на проблему соотношения своей и западноевропейской культуры. Так, в зрелые годы жизни Тагор приходит к убеждению, что «существенная черта индийской культуры – способность к синтезу различных традиций, но, в отличие от «неоиндуистов» Тагор полагал, что задача заключается не в возврате к индуизму, так или иначе реконструированному, а именно в создание нового и общеиндийского (в перспективе и общечеловеческого) культурного синтеза» (С.138).

В данной работе авторы выявляют также общие черты в идеалах культурного устройства Достоевского и Тагора.>

Аналогии между Достоевским и Тагором могут быть прослежены, однако, не только в сфере идеологии, но и в сфере художественного творчества. Мы покажем это на материале романа Достоевского «Бесы», с одной стороны, и романа Тагора «Дом и мир» – с другой; мы обратимся также к последнему роману Тагора «Четыре главы». Сравнение названных романов тем более интересно, что в них нашли художественное отражение как раз те самые идеологические проблемы, о которых речь шла выше.

Роман «Бесы», пожалуй, одно из самых сложных произведений Достоевского как по своему содержанию, так и по своей судьбе. Частью современников он был воспринят как один из «антинигилистических» романов, как пасквиль на молодое поколе­ние, искавшее пути к переустройству России. Многие годы к этому роману был приклеен ярлык «реакционный». Однако и при жизни Достоевского, и позже, особенно в последние десятилетия, «Бесы» получают и иные толкования.<…>

Сравнение романа Достоевского с двумя названными романами («Дом и мир», «Четыре главы») можно считать одним подступов к подобному изучению «Бесов» «в большом контексте русской и мировой литературы». Обратимся сначала к написанному раньше роману «Дом и мир». <…>

По первоначальному замыслу «Бесы» были «романом-памфле­том», и в ходе работы Достоевский значительно отошел от этого замысла изменил и углубил его, тем не менее в окончательном тексте oсталось много «памфлетного»: в изображении пореформенной России акцент сделан на тех негативных, уродливых сторонах общественной жизни, которые были характерны для того времени, когда по словам Толстого, «все переворотилось и только укладывалось».

В романе «Дом и мир» Тагор, как и Достоевский, изобразил общественное движение, с которым сам был одно время связан и подверг нелицеприятному анализу негативные стороны этого движения. В случае Тагора речь идет о так называемом «движении свадеши», охватившем Бенгалию в 1903–1908 гг.<…>

Сюжет «Дома и мира» сопоставим с сюжетом «Бесов». В романе Достоевского в провинциальный город (прототипом которого, как известно, была Тверь) приезжает молодой «деятель» Петр Верховенский с целью «пустить смуту». В результате его «деятельности», в результате «пущенной смуты» в городе происходят крупные беспорядки, несколько человек гибнет, а сам зачинщик благополучно отбывает в Петербург. В романе Тагора в бенгаль­скую провинцию также прибывает столичный «деятель», Шондип, и также с намерением «пустить смуту». В поместье, в котором поселяется Шондип, и в окрестных селениях в результате его «деятельности» также происходят различные драматические события, в том числе гибнут люди, а сам зачинщик в конце отбывает в Калькутту.

На сходство «Дома и мира» и «Бесов» указал еще в 1923 г. советский автор В.Кряжин в отклике на один из первых русских переводов романа Тагора. В.Кряжин писал: «... Даже бегло знакомясь с ним (миросозерцанием Шондипа. – Л.С., С.С.), мы сразу замечаем, что как раз для нас, русских, оно необычайно знакомо... Мотивы сверхчеловечества, русского ницшеанства, проникают в ряд романов Достоевского и К.Леонтьева и в особенности «Бесы», где Кириллов дает теоретическое обоснование сверхчеловечеству, а Ставрогин практически воплощает его в жизнь... Наконец, что касается до практического аморализма, то достаточно вспомнить фигуру П.Верховенского в тех же «Бесах», чтобы понять, насколько далеко идет здесь аналогия...»¹.

В самом деле, для того, кто читал роман «Бесы», «Дом и мир» – будто старый знакомый, и чем больше вчитываешься в роман Тагора, тем сильнее ощущается его внутреннее духовное родство с «Бесами», тем острее впечатление от многих поразительных совпадений, иногда почти дословных, иногда более общих, но столь же важных, концептуальных.

Прежде всего, как и «Бесы», «Дом и мир» – не только и не столько критика аморальных политиканов, сколько критическое изображение социальной действительности в целом (правда, в ро­мане Тагора бросается в глаза отсутствие представителей британ­ского правительственного аппарата). Тагор, подобно Достоев­скому, отнюдь не идеализирует современную реальность. Жизнь высших классов неблагополучна: мужчины теряют моральные устои (два старших брата главного героя, Никхилеша, умерли от пьянства), а на долю женщин достаются слезы при жизни мужей и вечное вдовство после их смерти. В домах крестьян – беды еще более тяжкие: бесправие, изнури­тельный труд, нищета и даже постоянная угроза голода, голодной смерти. Никхилеш восклицает: «Здесь царит безграничная тьма. Здесь и слепые от невежества, истощенные голодом, бесконечно усталые, здесь и разбухшие кровопийцы, замучившие кормилицу-землю своей беспросветной тупостью. Со всем этим нужно бороться – до конца...».

И вот на фоне этой неприглядной реальности вдруг возникает «движение», которое как будто сулит перемены к лучшему, освобождение от постылого прошлого. И в «Бесах», и в романе Тагора «вихрем сошедшихся обстоятельств» охвачено все общество, по сути дела, вся страна. По словам тагоровской героини Бимолы, «машина времени в Бенгалии мчалась на всех парах. То, что раньше было сложным, теперь выглядело совсем иначе. Казалось, то не могло предотвратить проникновения новых веяний даже в наш далекий уголок». Однако довольно скоро выясняется, что порыв этот не благостен, но есть род одержимости «бесами». Бимола признается: «Мною владеет какой-то злой дух, и что бы я ни делала теперь, это делаю не я, а он. Этот злой дух однажды пришел ко мне с красным факелом в руках и сказал: «Я твоя родина, я твой Шондип, для тебя нет ничего более величественного, чем я – «Бонде Матором!».

Здесь совершенно очевидна аналогия с центральным символом романа Достоевского: бесами, бесовским наваждением. Значение этого символа подчеркнуто у Достоевского двумя эпиграфами к роману: стихотворением А.С.Пушкина («Хоть убей, следа не видно. Сбились мы, что делать нам? В поле бес нас водит, видно, кружит по сто­ронам…») и евангельской притчей (Лука, 8, 32-36) о гибели свиней, в которых вошли бесы. Уместно повторить и подчеркнуть, что вопреки взглядам, имевших широкое распространение, ни «Бесы» Достоевского, ни «Дом и мир» Тагора не представляют собой огульного охаивания оппозицонных общественных движений в России и Индии. Оба произведения – это не исторические трактаты, цель которых – дать полное и беспристрастное описание событий и людей, но именно «романы-предостережения». Те черты и явления действительности, которые внушали художникам опасение и отвращение, намеренно изображены в гипертрофированном виде – для того, чтобы суть этих явлений стала видней, как бы под увеличительным стеклом. <…>

Приведенный перечень совпадений и соответствий между «Бе­сами» и «Домом и миром» можно было бы и расширить, но суще­ственно подчеркнуть, что речь идет не только и не столько о парал­лелях в сюжетной композиции и структуре образов, сколько о сходстве художественных решений проблем общечеловеческой значимости. В этой связи нельзя не обратить внимание и на сход­ство общей концепции личности в обоих романах. Хорошо из­вестно, сколь сложен человек у Достоевского. Хрестоматийными стали слова писателя: «Человек есть тайна...». Подобным же образом воспринимают себя и других герои Тагора: «Зачем создатель делает человека таким сложным? – размышляет Бимола – … Только Шива знает, какие неизведанные тайны человек несет в себе». Персонажи «Дома и мира» вполне оправдывают это замечание. Так, например, Бимола, уже развенчавшая для себя Шондипа, вновь чувствует неодолимую притягательную силу этого человека: «Я все понимаю, но не в состоянии преодолеть охватившего меня безумия». И сам Шондип, уже полностью дискредитированный, отвергнутый Бимолой и изгнанный. Никхилешем, находит в себе силы и остатки гордости, чтобы вернуть присвоенные деньги, повинуясь чувству иррациональному: «...наконец-то,– говорит он,– и в безупречную жизнь Шондипа закралось одно «но»... Как я ни боролся с собой, мне стало оче­видно, что на всем свете только у вас я ничего не смогу взять». Как ни старается Шондип на протяжении всего романного действия быть «совершен­ным», но и у такого, казалось бы, закон­ченного злодея бывают в жизни минуты внутренних сомнений. За пределами влияния своих идей он обнаруживает такую часть жизни, которая никак с этими идеями не согласуется: «Сущест­вующую разницу я стараюсь как-то скрыть, загладить, иначе все может погибнуть». Читатель имеет возможность несколько раз убедиться в том, как натура Шондипа противится совершаемому над ней насилию, ибо несовместима с идеалом «тотальной несправедливости»: «...Это моя идея, а не я сам. Сколько бы я ни превозносил несправедливость, в оболочке идеи есть трещины, и из них проглядывает нечто чрезвычайно несовершенное, слабое. Происходит от того, что большая часть меня была создана раньше, чем я появился на свет». Даже так называемое «испытание жестокости» должно было скрыть «внутреннего» Шондипа – «слабого, нежного, с трепещущим сердцем». Здесь психологизм Тагора очень близок психологизму Достоевского. <…>