Э.Г.Нигматуллин шекспир и гете в татарской литературе

В татарской жизни начала XX в. появляются художники, по уровню таланта, по широте взгляда способные воспринимать идеи Шекспира и Гете. Стремление писателей создавать полноценные художественные образы заставляло их искать новые пути, полно, системно представлять себе картину мира, создавать концепцию мира и человека. Шекспир и Гете были образцом художников-мыслителей, владевших системным мышлением, что объяснялось не только их природной гениальной одаренностью, но и условиями их развития. Была и другая причина, привлекавшая татарскую интеллигенцию к этим художникам. В распоряжении татар, в большинстве своем знавших арабский, персидский и турецкий языки и имевших доступ к литературе на этих языках, были богатейшие источники по математике, географии, астрономии, медицине, морали, социологии, психологии, логике и др. В среде образованных татар накопились достаточные знания, чтобы иметь какое-то представление о мировой культуре и о самом мире. <…> Сюда относились книги по философии, истории, в медресе специально изучалось искусство полемики, а участие в спорах отнюдь не всегда заводило оппонентов в схоластические дебри (сошлемся на Н.Г.Чернышевского и Н.А.Добролюбова, учившихся в семинариях и обладавших великолепной тренированностью мышления). Тренированность мышления в сочетании с эрудицией, тенденция к упорядочению своих знаний – все это побуждало образованных татарских интеллигентов изучать творчество Гете и Шекспира. <...>

Шекспир в татарской литературе. Говоря о влиянии творчества Шекспира на татарскую литературу, нужно указать прежде всего на Г.Тукая, хорошо знакомого с произведениями великого английского драматурга. Поэт часто пересказывал содержание шекспировских трагедий артистам «Сайяр» и выражал надежду, что шекспировская драматургия появится на татарской сцене¹. О том, как Г.Тукай воспринимал драматургию Шекспира, можно судить по воспоминаниям известного переводчика С.Рахманкулова, который рассказывает, что Г.Тукай два-три раза перечитал «Тимона Афинского». «Я понял из собственных слов Тукаева,– замечает С.Рахманкулов,– что идея этой трагедии оказалась самым сильным впечатлением его жизни». Г.Тукай переводит два отрывка из трагедии «Ромео и Джульетта»². Сопоставим его перевод и русский текст.

Перевод Тукая:

Ушло блаженство, едва успел сказать: «Явилось»,

Исчезла молния, едва успел сказать: «Сверкает!»³

(Подстрочный перевод).

Русский текст:

Все слишком второпях и сгоряча,

Как блеск зарниц, который потухает,

Едва сказать успеешь «блеск зарниц»⁴.

Перевод Тукая:

Вижу порою, как садится муха на щеку любимой,

Радостно разгуливает, словно стала невесть кем!

Смотрю, несчастный, и завидую этой мухе!

«Боже,– говорю,– почему я не эта муха!» (Т.2.– С.30).

(Подстрочный перевод).

Русский текст:

У навозных мух

Гораздо больше веса и значенья,

Чем у Ромео. Им разрешено

Соприкасаться с белоснежным чудом

Джульеттиной руки и воровать

Благословенье губ ее стыдливых,

Но не Ромео. Этому нельзя.

Он в ссылке, а мухи полноправны. (С.112).

Г.Тукаю по душе сложный психологический узор Шекспира, «смех сквозь незримые слезы», он сокращает текст, создав миниатюру. Вообще переводы Г.Тукая из различных авторов чрезвычайно разнообразны: то это афоризмы (переложение в стихах мыслей Л.Н.Тол­стого), то живые картинки (переводы из Плещеева, например), то горькая исповедь (некоторые подражания М.Ю.Лермонтову), то дружеское обращение (некоторые подражания А.С.Пушкину) и т.д. Г.Тукай ищет все новые и новые формы самовыражения. Его лирический герой – это личность, как бы растворившаяся в жизненном потоке и одновременно живущая в центре жизни, чувствующая ее пульс. Все, что может пережить человек, живущий полной жизнью, выражено и в указанном переводе из Шекспира: здесь и юмор, и спрятанная от посторонних глаз сердечная рана, и раздумья над трагизмом человеческих отношений, и светлая печаль...

Г.Тукай задумывался и над возможностью перевода трагедии «Гамлет». Однажды он сказал Г.Караму, знатоку Шекспира: «Гамлета» переводить трудно, а вот «Евгения Онегина» можно бы перевести»¹. В разные годы жизни Г.Тукай не раз вспоминает «Гамлета». В одном из своих автобиографических очерков, в «Специальной статье» (1912), он воспроизводит сцену из «Гамлета», когда принц датский протягивает Розенкранцу и Гильденстерну флейту и просит сыграть на ней что-нибудь. Эпизод с флейтой (по-татарски «курай») всплыл в памяти Г.Тукая при встрече с одним из татарских пантюркистов, которые не понимали подлинных нужд своей нации, путей ее исторического общественного развития: «Впрочем, был случай, когда я, увидев в городском саду высокомерного шакирда в джуббе, очках, голубой феске и ботинках, задравшего нос так, что в рот ему могло бы упасть сверху птичье перо, хотел остановить его и, чтоб сбить с него «величие и спесь», спросить: «Умеешь ли ты играть на курае?»¹. «Играть на курае» означало для поэта понимание самых тонких струн души народа, его чаяний, его мыслей, его музыки.

Образ Гамлета, окруженного шпионами короля Клавдия, был понятен Г.Тукаю. В преждевременной смерти поэта были повинны не только нищета и напряженный труд, но и враги. По словам профессора Клячкина, Г.Тукай был доставлен в больницу в состоянии крайнего нервного истощения. Друзья Г.Тукая полагали, что в таком состоянии он оказался вследствие постоянной травли со стороны агентов полиции и некоторых буржуазных писателей. Некий Тимерша Соловьев, содержатель ресторана, он же редактор сатирического журнала «Чњ­кеч» («Молот»), однажды крикнул в присутствии Г.Тукая: «И что вы нашли в словах Тукая? Стоит обращать внимание на слова человека, который одной ногой уже в могиле!»^.2.

Г.Тукай чувствовал враждебность буржуазного общества личности. Человек вынужден носить «маску». «Прикидывайся безумным»,– с горечью писал поэт (стихотворение «На память»). Таким же «безумным» приходилось притворяться и Гамлету. Как и он, Г.Тукай ощущал толчки истории, когда «распалась связь времен»: «С постижением истины мне не везло. В толк пока не возьму – где добро, а где зло» (стихотворение «В часы раздумий»).

Обзору творчества Шекспира посвящает целую статью Г.Карам, имевший целью дать представление о величии драматурга, об органической слитности в его творчестве формы и содержания. Задача, решавшаяся Г.Карамом, касалась непосредственно татарской литературы: он призывал татарских писателей учиться на высших мировых образцах. Г.Карам подробно перечислил произведения Шекспира, сообщил о его переводах на русский и турецкий языки. Шекспира нужно, считал он, не просто читать, а «заряжаться энергией» его творчества, его искусства: «Великий поэт в своих тонких и изящных произведениях до такой степени реально и живо рисует чувства, характеры и переживания своих выдающихся персонажей... что заряжаешься энергией этого искусства. Его научная осведомленность и основательные познания стали предметом внимания критиков на протяжении столетий»¹.

Творчество Шекспира было созвучно художественно-эстетиче­ским взглядам Г.Ибрагимова – мыслителя широкого диапазона (он был лингвистом, историком, философом, социологом, эстетиком, литературоведом, педагогом и т.д.). Татарского писателя отличала напряженная работа мысли, поиски цельных, непротиворечивых убеждений, удивительная пластичность, гибкость мышления. Г.Ибрагимова интересовало творчество Сократа, труды арабских ученых, турецких историков, русских лингвистов и фольклористов, английских эстетиков и немецких романтиков, французских позитивистов и русская литература, начиная с Пушкина и кончая М.Горьким и Л.Андреевым. Можно только удивляться столь обширным познаниям, которые Г.Иб­рагимов стремился привести в стройную систему. Многие статьи писателя свидетельствуют о том, что он освещал предмет всесторонне, ставил его в ряд с другими явлениями, выделял тенденции роста или гибели данного предмета (явления). Г.Ибрагимов не забывал думать о «целом», как он любил выражаться, но в то же время указывал на возможные взаимосвязи явлений, разнородных, «разноголосых».

Особенно серьезно Г.Ибрагимов относился к проблеме создания характера. Писатель понимал, чувствовал, что с наскоку решить эту проблему нельзя, что выявление того или иного характера зависит от многих причин. Вот почему в его произведениях начала XX в. мы почти не видим каких-то сложившихся типов. Герои Г.Ибрагимова изменчивы, «текучи», подчас раздвоены образы двух братьев в романе «Молодые сердца» – Сабира и Зыи, то они пантеисты, готовые погрузиться в наслаждение любовью (рассказ «Любовь – счастье»), то наполнены трагическим ощущением громадности и непостижимости мира и скоротечности человеческой жизни. Талантливый татарский писатель постоянно задавал себе вопрос: как выразить себя, как найти емкий образ для правдивого отражения жизненных процессов. Писатель чувствовал сложность этих процессов, когда «все перевернулось». Нужно было вглядеться не только в человека, но и в эпоху, найти в ней определенные социальные силы, связать жизнь с исторической причинностью. Эту задачу писатель выполнит после Октябрьской революции в своих романах.

Г.Ибрагимов глубоко чувствовал Шекспира, отмечал в нем такие качества, как «художественное совершенство в изображении характеров, глубину постижения внутреннего мира (души) человека, наглядность изображения жизни... в его произведениях человек отражен, как в зеркале, со всеми сторонами, хорошими и дурными»¹.

На примере развития характера Макбета Г.Ибрагимов доказывает мысль о самодвижении образа (логической необходимости предпринимать определенные поступки): «Макбет достиг цели, теперь в его руках трон и корона. Но это не принесло ему свободы – спокойствие душевное им утеряно, совесть его казнится; кажется, не хватит всех рек, чтобы смыть кровь с рук, свершивших тяжкое злодеяние. Вдобавок к духовным пыткам, под угрозой трона... Макбета одолевают подозрения, страхи. Продолжает литься кровь многих его приближенных – преступление рождает преступление».²

В журнале «Шура», редактором которого был Риза Фахрутдинов, читаем следующее: «Самый богатый по языку среди английских драматургов – Шекспир. В его произведениях насчитывается 15 тысяч различных слов. Лексикон же среднего татарина едва ли превышает полторы тысячи слов».³ Для татарской литературы тех лет вопрос о языке был одним из самых злободневных, «полторы тысячи слов» представляли собственные татарские слова, около 14 тысяч слов составляли арабизмы и фарсизмы, не говоря уже о тюркизмах. Речь шла, по-видимому, о словах, находящихся в бытовом употреблении «среднего татарина». На самом же деле словарный состав татарского языка насчитывал около 80–100 тысяч слов (согласно изысканиям лингвистов КФАН СССР, института им. Г.Ибрагимова). Для нас же в данном случае важно то уважение, с которым относилась редакция журнала «Шура» к Шекспиру.

В то же время Р.Фахрутдинов не мог понять и Шекспира, хотя и признавал его энциклопедическую образованность.<…>

<По-мнению писателя Фатыха Сайфи-Казанлы, Шекспир слишком огромен, чтобы использовать его имя для решения проблем новой жизни татар.

20-е годы отмечены постановками трагедий Шекспира на сценах татарских театров. Э.Нигматуллин считает, что пришедшие в литературу с полей гражданской войны многие писатели и актеры не могли понять глубинных пластов шекспировских пьес. Ближе всего подошел к пониманию Шекспира А.Кутуй. Для него творчество английского классика явилось настоящей школой мастерства.

В 30-е годы внимание к Шекспиру усиливается. Известный драматург Тази Гиззат пишет о Шекспире специальную статью. В 40-50-е годы появляются переводы сонетов и драм Шекспира на татарском языке, выполненные Ш.Мудда­рисом, Н.Исанбетом, З.Султановым.>