И.С.Брагинский

Проблема соотношения творчества

Петрарки и хафиза

(Историко-типологическое сопоставление)1

<...> Петрарка (1304–1374) и Хафиз (1321–1389) были прежде всего современниками. Они не были связаны или знакомы друг с другом, но оба равно признаны в мировой литературе гениальными лириками, творившими преимущественно в сходных жанровых формах (сонет – у Петрарки, газель – у Хафиза), не на ученом языке эпохи – латинском или арабском, а на родном языке своего народа – итальянском и фарси. <...>

Поэтическое вдохновение оба поэта черпали в античности, в древней традиции. Петрарка – это широко известно – называл Цицерона и Вергилия своими «отцом» и «братом»; писал письма древним авторам, словно друзьям своим; бесконечно цитировал их, перенимая не только стиль, но и образ художественного мышления.

Преданность Хафиза древнеиранской, домусульманской тради­ции менее известна, но не меньшая. С каким пиететом относится Хафиз к Мани – не к мусульманскому святому, а к иранскому еретику, создателю манихейской религии, по преданию, чудесному рисоваль­щику («художнику Чина»). <...>

Вопрос в том, какого рода эти «две души»? Отвечая на этот вопрос относительно Хафиза и Петрарки, мы вновь находим у них общее, сходное: с одной стороны, «душу» человека средневековья, с другой – «душу» человека нового времени. <...>

Петрарка на протяжении двух лет написал два противоречащих один другому трактата: в 1346 г. – «De vita solitaria» («Об уединенной жизни»), где восхваляется жизнь в укромном уголке и мирской досуг, а в 1347 г. – «De otio religioso» – о монашеском досуге, который противопоставляется беспокойной светской жизни.

Как сходно это с двумя противоречивыми мотивами в двyx газелях Хафиза!

В одной, вся лексика которой словно заимствована из первого трактата Петрарки, Хафиз пишет об «укромном уголке» живой любовной страсти:

Высокий свод ее бровей – убежище мое,

И в нем я буду, как Маджнун, твердить любви урок.

И не прельщай меня постом во дни цветенья роз:

К вину и гурии бегу в укромный уголок.

(Перевод И.Сельвинского).

В другой газели Хафиз словно выражает идею второго трактата Петрарки:

День иль два путем нежданным шел времен круговорот,

Все те вечно, все добыча урагана,– не тужи!

Коль, Хафиз, проводишь время в доме бедном, в тишине,

Постигая всю премудрость аль-Корана,– не тужи!

(Перевод К.Липскерова).

В столкновении, в борении «двух душ» проявляется страстное стремление выйти за пределы своего века на просторы земной жизни, защитить человеческое достоинство, утвердить ценность человеческой личности и человеческих идеалов.

В плане выражения мы также находим в стихах Петрарки и Хафиза много общего. Уже отмечалась схожесть жанровой формы: сонет и газель. И той и другой форме «присуще пристрастие к повторам разного типа: «опорных слов», рифмовки (ср. «монорим» в сонете XVIII Петрарки), «кольца» и т.п. Обоим поэтам свойственна афористическая отточенность лирических сентенций:

У Петрарки:

Любовь ведет, желанье понукает,

Привычка тянет, наслажденье жжет,

Надежда утешенье подает

И к сердцу руку бодро прижимает.

(Сонет ССХI).

У Хафиза:

Страсть бесконечна; страстным дорогам

нет пресеченья, нет!

«Души отдайте»,– страстным другого

нет назначенья, нет!

(Перевод .К.Липскерова).

<...> Сходно также известное ощущение тоски – «accidia» Петрарки. Оно, как отмечал А.Н.Веселовский, представляет собою вовсе не сердечную удрученность анархиста; у Петрарки это «одинокое раздумье, интерес к своему внутреннему миру»¹. Прекрасно выражен преходящий характер «тоски», «одиночества» любящего человека и у Хафиза:

Одиночество мое! Как уйти мне от тоски?

Без тебя моя душа бьется, cжатая в тиски.

Что ты сделала со мной? Одержим я, исступлен!

Даже днем я вижу ночь. Впереди меня – ни зги..

Но донесся аромат приближенья твоего!

Надо мной опять луна, нет и не было тоски!

(Перевод И.Сельвинского)

Однако основу внутреннего, органического единства поэзии Петрарки и Хафиза составляет их историко-типологическая общность в плане содержания.

Важнейшее состоит в том, что в столкновении двух социальных сил – феодального уклада и городской общины, иными словами, средневековья и зародыша нового времени, – в столкновении, которое в области культуры принимало форму конфликта «небесного» и «земного», Петрарка, преодолевая свои колебания, избрал, особенно в первой части «Канцоньере», не небесное, а земное, сделав ставку на человека, на личность. <...>

От Петрарки идет это открытие самого человеческого естества, всепоглощающей, всеобъемлющей любви, «идеальной, мечтательной» (как говорил Белинский), благодаря которой происходит процесс человеческого самопознания. В столкновении и борьбе старого средневекового общества и нового мира зреет индивидуалистический гуманизм, возвеличивающий человеческую личность, воскрешающий достоинства вчера еще покорного и лишенного самостоятельной ценности раба божьего. <...>

Таков основной план содержания поэзии Петрарки и Хафиза, отсюда и общность основных мотивов их стихов.

На Востоке уже к Х в. различали два типа любовных стихотворений. В одних любовь – это радость («омаритская газель» в арабской поэзии, по имени поэта Омара, ее зачинателя). В других любовь – это страдание («узраитская газель», по названию племени узра, сыны которого, полюбив, умирали).

В восточной теории музыки, связанной с газелью, проводится своеобразное выделение музыкальных ладов: мажорный – музыка радостная, минорный – музыка печальная, тоскливая, и самый интересный лад, «где сливаются радость и печаль».

Мы можем найти в сонетах Петрарки и в газелях Хафиза все виды газелей и «музыкальных ладов».

Сонет Петрарки по мотиву «омаритской газели»: любовь-благо.

Благословен и год, и день, и час.

И та пора, и время, и мгновенье,

И тот прекрасный край, и то селенье,

Где был я взят в полон двух милых глаз.

(Сонет LXI).

Этот же мотив у Хафиза: любовь-радость.

Блаженный ветер полей

Цветы и радость принес

Приди, невеста любви,

Весь мир дыханьем согрей!

Укрась свой брачный покой

Жених вступил на порог,

И зелень – радость сердец,–

Сверкает все зеленей.

(Перевод А.Кочеткова).

Сонет Петрарки по мотиву «узраитской газели»: любоовь-страдание.

Я, что ни шаг, оглядываюсь вспять

И к вам тянусь всем удрученным телом,

Чуть оживаю сердцем омертвелым

И вновь бреду, твердя: «Нет сил страдать!»

(Сонет XV).

«Узраитская газель» Хафиза.

Стенанья соловья мне в сердце болью пали,

И утешенья сам себе я не найду...

Хафиз, надежду брось на счастье в этом мире:

Нет блага в ней, и все нам к скорби и вреду.

(Перевод Е.Дунаевского).

И, наконец, тип газели: «где сливаются радость и печаль».

Петрарка:

Любовь ли то, иль что-либо иное?

И что же это, ежели Любовь?

Коль в ней добро – что цепенеет кровь?

А если зло – в чем действие благое?

(Сонет CXXXII).

Хафиз:

Где правоверных путь? Где нечестивых путь?

О, где же?

Где на один вступить, с другого где свернуть?

О, где же?

Прах у твоих дверей к глазам своим прижму –

О, сладость!

Где жить мне без тебя, где свой огонь задуть?

О, где же?

(Перевод К.Липскерова).

Однако не столько в общей для обоих поэтов разнородности мотивов любви состоит единое существо их поэзии, сколько в том, что сквозь все эти мотивы прорывается мужественное признание силы духа гордой, любящей человеческой личности, противостоящей самому року, проходящее в сонетах Петрарки и так хорошо сформулированное, в частности, в одном бейте хафизовской газели:

Я не таков, чтоб изнемочь под колесом судьбы,

Скорей сломаю я его, коль не пойдет на лад.

(Перевод И.Сельвинского).

Таково общее в самой сущности творчества Хафиза и Петрарки.

А различие? Естественно, оно прежде всего в индивидуальном звучании поэзии двух поэтов.

Но есть различие и более общего характера – не схожи итоги столкновения «двух душ» в творчестве каждого из поэтов.

Во второй части «Канцоньере», где любовь к скончавшейся Лауре спиритуализируется до крайности, а еще более и трагичнее в «Триумфах» («I trionfi») Петрарки с их аскетическими мотивами мы наблюдаем горестную картину: «средневековая душа» одолевает «ренессансную душу», радости земной любви сменяет покорность любви божественной – amor dei. У Хафиза ни в одной из газелей нет не только триумфа «средневековой души», но и ни малейших следов примирения с ней. <...>

В заключение – от менее глубокой к более глубокой сущности: о причине различия в творчестве Петрарки и Хафиза.

Не большей или меньшей гениальностью того или иного поэта оно объясняется: измерять степень гениальности корифеев такого масштаба, как Петрарка или Хафиз, – нелепо. Суть в исторических условиях, в которых развивалась их поэзия.

Петрарка – зачинатель Ренессанса западного, его поэзия при всем ее величии отражает идеологию ранней ступени Ренессанса. Хафиз – представитель Ренессанса восточного, иранского, возникшего гораздо раньше, чем западный, еще в Х в. Поэзия Хафиза отражает более зрелую ступень Ренессанса, когда в лирической поэзии уже развивались социальные элементы ренессансного гуманизма. Таков источник различия единой по своему ренессансно-гуманистическому существу поэзии Петрарки и Хафиза.