А.С.Бушмин щедрин и свифт

Джонатан Свифт занял в истории мировой литературы место величайшего сатирика. Сближение с его именем приобрело значение высшей оценки для каждого, кто боролся за общественные преобразования оружием сатиры. В русской литературе такой оценки был удостоен прежде всего М.Е.Салтыков-Щедрин. Впервые она была высказана И.С.Тургеневым. В ноябре 1870 г. он писал автору только что вышедшей отдельной книгой «Истории одного города», что его произведение «своей резко сатирической, иногда фантастической формой, своим злобным юмором» напоминает «лучшие страницы Свифта»¹.<...>

Специальных исследований по теме «Щедрин и Свифт» нет. Дело пока ограничивается или беглыми сопоставительными харак­теристиками самого общего характера, или же наблюдениями над отдельными особенностями их сатирической поэтики. Отмечались, например, черты близости в иносказательной манере Свифта и Щедрина или в мастерстве использования ими зоологических уподоблений для социальной сатиры. Действительно, по эффективности применения этого древнего и неумирающего приема Свифт и Щедрин не знают себе равных в мировом сатирическом искусстве.

Примечательно, что в произведениях Свифта можно найти немало таких элементов сатирической образности, близкие, можно сказать, «реминисцентные» соответствия которым встречаются и у Щедрина. Таковы, например, в «Сказке о бочке» Свифта «замаринованный пациент» – и «вяленая вобла» в одноименной сказке Щедрина; гротескное свифтовское уподобление человеческой головы «металлическому шару» – и «кремнистоголовые» щедринские персонажи; рецепт английского сатирика: ради достижения «кардинального блага для государства» дать «выход излишку паров» в безумных головах королей, полководцев и вообще всех «героев», помышляющих о «подчинении масс своей власти»,– и «ретивый начальник» из щедринской «Современной идиллии», снабженный клапаном в голове для удаления избытка паров в момент чрезмерного административного рвения; злые пародии на прожектерство фанатиков мракобесия – у Свифта трактат «О механической операции духа», у Щедрина проект «О необходимости оглушения в смысле временного усыпления чувств» («Дневник провинциала в Петербурге») и т.д.

Однако в нашей теме более важно и интересно обратить внимание не на эти параллели, проявляющиеся, так сказать, во внешней физиономии произведений, а на то, что лежит глубже, определяет собою эмоциональный фон и сказывается не только в сходном, но и в различном. Такого рода общность у Щедрина и Свифта есть.

Их разделяют полтора века. Различны их эпохи, их общественные и эстетические воззрения, их творческие замыслы, жанровая природа их произведений и т.д. Несмотря на все это, сближение их имен не случайно.<…>

Щедрин и Свифт – блестящие мастера в такой тонкой и ядовитейшей разновидности художественного смеха, как ирония. Они довели до высокого совершенства искусство сатирического гротеска. Их произведения исполнены боевого публицистического пафоса. Их органической потребностью было стремление немедленно вмешаться в обсуждение самых острых и сложных социально-политических, идеологических и моральных проблем и содействовать их желательному исходу оружием сатиры. Их смех взывает более к интеллекту, нежели к чувству. И потому он не так непосредственно, не с такой легкостью воспринимается, как например, смех Рабле, Сервантеса, Диккенса или нашего Гоголя, этого, по выражению А.В.Луначарского, «гения художественного смеха»¹.

При всем отмеченном сходстве двух великих сатириков художественный смех каждого из них остается неповторимо оригинальным. Свифт более резок, более мрачен, более саркастичен, нежели Щедрин.

Конечно, «Путешествие Гулливера» остается вечно «веселой» книгой для всех, но остается только потому, что породившая ее горькая философия великого гуманиста в ходе времени все более подвергается забвению, ее мрачная историческая подкладка, все труднее просматривается, а воспринимается только чудесный сияющий купол, возведенный художественной фантазией гения.

Что же касается последних ирландских памфлетов Свифта, то в них уже совершенно нет веселого смеха. Написанные по горячим следам жизни, эти памфлеты в свое время производили огромный эффект и острой злободневностью, и издевательской иронией, и искусством дерзких мистификаций, и той неукротимой «свифтовской яростью», до которой не доходил ни Щедрин, ни какой-либо другой из сатириков.

Например, в памфлете «Скромное предложение», с издевательской иронией заявив предварительно, что его предложение «имеет целью не допустить, чтобы дети бедняков в Ирландии были в тягость своим родителям или своей родине, и, напротив, сделать их полезными для общества»², автор в бесстрастном тоне и якобы совершенно серьезно рекомендовал беднякам продавать своих детей, а богачам покупать их для употребления в пищу и тут же давал подробные гастрономические советы по изготовлению вкусных блюд из детского мяса. Это свидетельствует, с какой свирепостью, с каким «мизантропическим» ожесточением нападал разгневанный английский гуманист на виновников народных бедствий.

Смех Щедрина можно называть грозным, резким, горьким, гневным, скорбным, негодующим, презрительным – все эти эмоции, постоянно омрачающие собственно юмористическую, «веселую» струю, запечатлены в подавляющей массе произведений Щедрина, как и Свифта. Требует оговорки лишь определение «злобный смех». Вполне уместное в применении к Свифту, оно более оправдывает себя только относительно таких произведений русского сатирика, как «История одного города», сказка «Медведь на воеводстве», рассказ «Гиена» – вещь совершенно в духе свифтовских описаний омерзительного йэху,– отчасти «Современная идиллия» и некоторые другие щедринские сатиры. Что же касается произведений Щедрина, взятых во всей совокупности, то смех, вызываемый ими, отличается от свифтовского более частыми отступлениями от «злобности», менее мрачным колоритом, большей подвижностью, он изменяется в более широком диапазоне, более разнообразен по тональности. Это объясняется прежде всего тем, что Щедрин не столь сосредоточен на верхних слоях «социальной пирамиды», как Свифт; и по мере того, как он обращается к «среднему человеку» и «человеку массы», чувство гнева все более уступает чувствам скорби и сострадания.

Щедринские «Сказки», которые являются своеобразным идейно-художественным итогом собственно сатирического творчества писателя и в которых представлены картины жизни всех социальных слоев общества, могут служить как бы хрестоматией образцов щедринского юмора во всем богатстве его эмоциональных оттенков и художественных проявлений. Здесь и презрительный сарказм, клеймящий высшую бюрократию («Медведь на воеводстве»), и веселое издевательство над дворянами-паразитами («Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», «Дикий помещик»), и пренебрежительная насмешка над позорным малодушием либеральной интеллигенции («Премудрый пискарь», «Либерал»), и смешанный с грустью смех над доверчивым простецом, который наивно полагает, что можно смирить хищника призывом к добродетели («Карась-идеалист»), и т.д.

Свифтовская сатира, сказали мы выше, мрачнее щедринской. Обусловлено это факторами индивидуального, исторического и мировоззренческого порядка.

Конечно, уже при жизни Свифта его литературная деятельность сыграла важную просветительскую роль. Но если вспомнить, что Свифт, хотя и без ясно осознанной программы, предъявлял к обществу максималистское требование всеобщей свободы, то можно сказать, что он «вышел рано, до звезды». На осуществление тех радикальных общественных перемен, к которым стремился и за которые так страстно боролся он, его время внушало меньше надежд, нежели время Щедрина. Поэтому до свойственных Свифту, особенно в его последние годы, мрачных оценок современности и перспектив Щедрин не доходил, хотя и он глубоко испытал трагизм, связанный с трудностями борьбы, глубоко переживал настроения скепсиса и порой даже отчаяния.

Свифтовская сатира свирепее щедринской. По условиям времени Свифту еще не было доступно понимание объективных исторических причин, порождающих гнет. Он полагал, что причина народных бедствий заключается прежде всего в нравственной испорченности правящих классов – феодальной аристократии и буржуазии. Искоренение этого гнездилища социальных пороков являлось, в понимании Свифта, первым и основным условием коренного оздоровления всего общества. Поэтому английский сатирик, исполненный гневного моралистического пафоса, так яростно нападал на конкретных высокопоставленных носителей зла. Он любил создавать памфлеты на реальные факты и лица и написал в этом жанре десятки произведений.<...>

В заключение отметим весьма любопытное обстоятельство. Хотя современники Салтыкова-Щедрина, начиная с отзыва И.С.Турге­нева об «Истории одного города», неоднократно ставили его имя в ряд мировых сатириков, сам он, в силу присущей ему скромности, ни разу не высказал своего удовлетворения по поводу этих, несомненно, вдохновлявших его оценок. Более того. Он назвал «бесстыдной глупостью» статью А.М.Скабичевского «Мысли по поводу текущей литературы... Щедрин как современный гениальный писатель», увидев в ней причисленным себя к «народным и вместе с тем общечеловеческим сатирикам вроде Рабле, Мольера, Свифта, Грибоедова и Гоголя, смех которых раздается громовыми раскатами под сводами веков»¹.

Что же касается довольно частых упоминаний его имени рядом со Свифтом, то о них Щедрин оставил лишь одно высказывание, да и оно известно нам лишь по воспоминаниям Л.Ф.Пантелеева, которому Щедрин говорил: «Тургенев сравнивал меня с Свифтом. Я недавно перечитал Свифта; хотя при издании и была статья В.Скотта, все же трудно понимать без комментариев; потому он не произвел на меня особенно сильного впечатления»¹.

Казалось бы, это отменяет саму постановку вопроса о воз­можном влиянии Свифта на Щедрина. Обратим, однако, внимание на то, что высказывание о Свифте Щедрин сделал в конце своей литературной деятельности. Как это ясно из смысла его слов («недавно перечитал»), Щедрин уже прежде (обратное было бы невероятно допустить) читал Свифта. Впечатления от этих ранних чтений хранились в художественной памяти Щедрина и так или иначе сказывались в его творческой работе. И вполне естественно, когда он сам достиг высот сатирического искусства, Свифт не произвел на него «особенно сильного впечатления». Русский сатирик теперь уже владел тем, что мог бы ему дать его великий английский предшественник.