К вопросу о психологии перевода

<…> Что происходит с художественным образом в иной языковой и культурной среде? Какие тут возникают взаимоотношения между автором оригинала и читателем перевода? В принципе такие же, как и между одноязычными писателем и читателем. С одной лишь оговоркой: взаимоотношения становятся опосредованными, непрямыми. Нарушаются, точнее, видоизменяются связи; рождается новый, усложненный тип связи: автор оригинала – переводчик – читатель перевода.

Каков социальный статут переводчика в названном типе связи? Переводчик «замещает» автора, выполняет в определенной степени его функций; помня это, он обязан соответствовать переводимому им автору на всех уровнях адекватности, кроме, разумеется, тех объективных обстоятельств, рассмотренных в предыдущих разделах работы, когда он сделать это не в состоянии. Переводчик – посредник между автором и иноязычным по отношению к автору читателем. Но и сам он прежде всего – читатель, первый и особый читатель иноязычного текста. Прежде всего он – иностранный читатель, и при всей своей общекультурной и лингвистической эрудиции, направленной на постижение и перевыражение подлинника, он – сын собственной национальной культуры и, стало быть, человек, воспринимающий мир несколько иначе, чем автор оригинального произведения. Во-вторых, переводчик не только читатель, но критик и литературовед, и эта его ипостась оказывает ему громадную помощь в оценке и постижении иноязычного текста, в определенной степени корректируя собственное восприятие и видение мира и сближая с восприятием и видением мира автором оригинала. Наконец, переводчик – «соавтор» иноязычного писателя со всеми возможными и естественными оговорками, но все-таки «соавтор», ибо дает произведению новую жизнь в иной языковой и общественно-культурной среде.

Кроме того, отличие «чтения» переводчика как читателя от чтения всех других читателей заключается в направленности его чтения прежде всего на постижение внутритекстовых связей оригинала. Обращение к связям внетекстовым также вызвано стремлением более конкретно познать первый ряд сцеплений. Переводчик – читатель особый еще и потому, что он не останавливается на стадии чтения, но стремится дальше, к перевыражению подлинника.

При простой замене слов и предложений одного (русского) языка словами и предложениями другого (восточного) языка достичь равнозначности оригинала и перевода нельзя: «лингвистические возможности двух языков не эквивалентны» (И.Левый). Нужна не простая подстановка, а преобразование художественной структуры оригинала, имеющее тенденцию к сближению с этой структурой, с учетом, конечно, лингвистических, эстетических, поэтологических, этических данностей переводящего языка и принимающей культуры. Это противоречие переводящего языка и принимающей культуры. Это противоречие призван разрешить или ослабить переводчик. Будучи первым читателем, критиком, литературоведом и «соавтором» творца оригинального произведения, переводчик стремится к тому, чтобы образ интерпретируемого им текста рождал у читателя перевода те же эмоции и чувства, какие рождает он у читателя оригинала, чтобы художественный образ вызывал, как и у себя на родине, «сотворчество» читателя перевода. Переводчик не «досказывает» и не «разъясняет» ему то, что он, читатель, участник творческого процесса, обязан «допонять» сам (кроме, конечно, тех случаев, когда мысль, намек или аллюзия автора оригинала не может быть понята ввиду естественной неосведомленности зарубежного читателя). «Перевод, – пишет И.Ле­вый, – не может быть равен оригиналу, но должен быть равен ему по воздействию на читателя»¹.

Помня о многозначности образа, его наисчерпаемости и о том, что в нем, по выражению Н.К.Гея, происходит кристаллизация развернутой художественной идеи в – «конкретно-художественную «картину» и вместе с тем обобщенную интерпретацию изображаемого»², переводчик не должен упрощать образ, снижать художественную силу, которой он наделен автором подлинника. Переводчику приходится учитывать особенности восприятия своего читателя (как первый читатель он уже «опробовал» художественный образ на себе самом); но если в силу образованности и учености сам он способен подняться над собственной традицией во имя адекватной передачи традиции переводимого им произведения, то читатели его едва ли на это способны. Поэтому переводчик на восточные языки вынужден делать «поправки» (учитывая возможность неточного или искаженного восприятия образа) во имя сближения с оригиналом на уровне нелексической адекватности, но всей образной системы. И тем более не для замены «чужого» привычным, «своим». Такую цель переводчик перед собой вообще не ставит; национальная адаптация – вынужденный, временный и переходный этап постижения иноязычной культуры. Исследуя историю искусства перевода русской литературы на Востоке, мы тысячи раз убеждаемся в том, с каким огромным эстетическим наслаждением воспринимает иноязычный читатель это так называемое «чужое»!

Переводчики понимают свою творчески-посредническую миссию. Конкретный анализ их деятельности выявляет сильные и слабые стороны выполняемой ими работы, а также недостатки объективного и субъективного характера.

В контексте настоящей главы уместно вспомнить высказывание проф. Л.С.Бархударова по поводу «адекватности реакции читателя на перевод», который полагает, что «нереально требовать от читателя перевода, чтобы он «реагировал на перевод» так, как читатель подлинника реагирует на подлинник. Читатели (восприниматели) подлинника и перевода всегда принадлежат и не могут не принадлежать к совершенно различным социально-этническим и культурно-историче­ским группировкам. Нельзя воспринимать иноязычного автора так, как его воспринимают соотечественники, потому что для нас он автор иностранный или «иноплеменный», а для соотечественников «свой». Общеизвестно, что реакция людей, принадлежащих к различным этническим группировкам, на одни и те же реалии и понятия неодинакова в той мере, в какой неодинаковы сами национально-куль­турные и социальные условия, в которых живут эти люди».

Л.С.Бархударов говорит далее о требованиях к идеальному переводу: он должен восприниматься читателями так же, как они воспринимали бы подлинник, если бы читали его в оригинале, если бы знали язык оригинала.

Оценка переводческой эквивалентности, по мнению Л.С.Бар­хударова, предполагает тождество личности читателя: это должен быть один и тот же читатель (шире – восприниматель). Переводчик должен ориентироваться на реакцию, которую способны вызвать перевод и подлинник, не разных, а одних и тех же воспринимателей; ориентация же на иную читательскую среду ставит перед переводчиком неразрешимую задачу, поскольку он в принципе не может преодолеть дистанцию между носителями языка подлинника и носителями языка перевода.

Первое положение бесспорно, но не абсолютно. Когда мы говорим о различных национально-этнических и культурно-историче­ских группировках, то неизменно подчеркиваем, что в развитии, к примеру, их литератур в рамках единого мирового литературного процесса много сходных или аналогичных черт, касающихся сфер эстетики, жанрообразования (да и самого образа жизни, обычаев и быта). Сходными, иногда даже едиными оказываются социальные, общественные идеалы (борьба за мир, за национальную независимость, запрещение ядерного оружия, за экономические межгосударственные связи и т.п.), политические и культурные течения. Следовательно, точек схождения у этих группировок, при безусловном различии их по многим иным параметрам, может оказаться больше, чем нам представляется. И поэтому реакция иноязычного читателя на книгу иноязычного автора хотя и не тождественна реакции читателя, для которого данный автор является «своим», тем не менее в силу общекультурных процессов, происходящих в мире (углубление знаний друг о друге, активизация контактных связей, утверждение общих нравственных ценностей), во многих случаях довольно близка к реакции читателя оригинала и порой нуждается лишь в незначительной корректировке. И стало быть, «идеальный перевод» объективно дает возможность иноязычному читателю (вопреки скептицизму Л.С.Бар­ху­дарова) достаточно глубоко проникнуть в сущность оригинала. Но не до конца!

Действия переводчика, направленные на «прояснение» текста по причинам, изложенным на многих страницах данной работы, не только желательны, но даже необходимы, так как воображенный иноязычный читатель, знакомясь с текстом в подлиннике, неизбежно обнаружит в нем многое (но не чрезмерно) ему непонятное и чуждое. Наблюдая одну и ту же действительность, отмечает Ю.М.Лотман, «иностранный наблюдатель и местный житель создают разные тексты: иностранцу странной и достойной описания кажется самая норма жизни, обычное и правильное поведение. Напротив, сталкиваясь с эксцессом, он склонен описывать его как обычай»¹. «Идеальный» же перевод лишает переводчика права на «корректировку». «Идеальный перевод» не идеален, ибо он ставит читателя перевода и читателя оригинала в неравные условия. А мы ратуем за равное духовное, эстетическое, воспитательное воздействие художественного произведения на читателя оригинала и перевода!

В практике, ориентированной не на «одного и того же читателя», происходит нечто иное. Переводчик – не механический копиист; он психолог, лингвист, стилист; он ощущает расхождения и стремится для «чужого» художественного образа, когда это необходимо, подобрать эквивалент или аналог, которые были бы способны вызвать в читателе перевода реакцию, примерно такую же, какую испытывают от художественного образа читатели оригинала. В узбекском языке, например, заметил Г.Т.Салямов, есть сравнение «глаза, будто чарос» (чарос – лучший сорт винограда). При переводе романа Л.Толстого «Воскресение» на узбекский язык глаза Катюши Масловой «черные, как мокрая смородина» стали «черными, как чарос». Узбекам плохо знакома русская смородина, и, хотя в языке существует ее название, она не выступает в качестве объекта сравнения и не имеет метафорического значения, поэтому переводчик произвел функциональную замену. В киргизском языке, напротив, «смородина» соотносится с цветом глаз, поэтому в киргизском переводе образ Л.Толстого не претерпел изменений. Так происходит на уровне художественного образа, так происходит в процессе перевода и на других уровнях.

«Переводчик, – отмечает С.Флорин, – не может не думать о своем будущем читателе... Он учитывает, что поймет и чего не сможет понять его читатель, старается преодолеть... барьеры места, времени, различий в образе мышления... Он подчиняется (порой совершенно бессознательно) не только законам грамматики и изменениям в лексике, но и другим требованиям читателей своего времени». Главную роль, продолжает С.Флорин, при этом играет круг фоновых знаний, объем и содержание которых, «общая культура» изменяются от страны к стране, от микроэпохи к микроэпохе (аллюзии, недомолвки, библеизмы).

Переводчик во все это вносит ясность, используя самые разные приемы, выполняя таким образом «предварительные требования потенциального читателя»¹.

Сказано справедливо!

Ориентация на предполагаемого читателя, соучастника творческого процесса,– первейший долг переводчика, не снимающий и не отрицающий не менее важную задачу адекватности перевода. Реальное (а порой и кажущееся) противоречие между этими двумя целями разрешается не столько мастерством переводчика, сколько объективными факторами, о которых говорилось выше. <…>