Литературная традиция и перевод

При переводе русской поэзии, скажем, на персидский или турецкий язык небесполезно учитывать типологическую близость их романтического стиля. Эмоционально-оценочная функция эпитетов и метафор, высокая степень ассоциативности, эмоциональная напряженность (гиперболизация, контрасты, широкое употребление градаций), музыкальность стиха и многое другое свойственна стилю русской, а также персидской и турецкой романтической поэзии. Типологическая общность русской романтической и персо-таджикской и тюркской поэзии обусловила особую активность генетических и контактных связей русской романтической поэзии с Востоком, повышенный интерес русских романтиков к Востоку, наличие в их произведениях восточного стиля и разработку ими восточной темы.

Совершенно поэтому естественной в процессе знакомства Востока с русской литературой было – продолжу мысль, уже высказанную мною в первой главе,– тяготение не только к новому, неизведанному, но и к узнаваемому, близкому вкусам читателей принимающей литературы.

В Иране большую популярность приобрела «Старуха Изергиль» Горького. Романтический пафос и экзотичность стиля и сюжета произведения были созвучны литературным традициям персов. Из «Сказок об Италии» в Турции и Иране особенно любили сказку IX (о Тимуре и Матери) также благодаря ее восточному колориту. Именно в этом кроется, пишет З.Г.Османова, секрет удачного перевода на персидский язык горьковского сочинения. У Горького все поэтические тропы – эпитеты, метафоры, сравнения – были подчинены тому, чтобы сказка звучала на русском языке по-восточному. Это своеобразие оригинала сохранилось и в переводе. Пышность и красочность стиля, романтическая патетика, тем более содержание сказки в переводе кажутся естественными и воспринимаются иранцами как нечто родное: действующие лица сказки знакомы им с детства из учебников по истории родной страны¹. В Афганистане в 1962 г. была переведена сказка XI под названием «Мать изменника». Героиня сказки убивает сына, изменившего родине, а затем себя, потому что не может жить без него. Идеи и образы произведения не чужды афганской литературе. В произведениях писателей Афганистана, замечает в этой связи А.С.Ге­расимова, встречаются ситуации, напоминающие ситуации горьковских произведений¹.

Вместе с тем нельзя не указать и на известный просчет переводчиков романтических рассказов Горького. Ведь читатели оригинала воспринимали события, отображенные в некоторых рассказах, например «Хан и его сын» или «Старуха Изергиль», как нечто необычное, экзотическое, диковинное; в переводном тексте (на афганский, турецкий или персидский язык) экзотизм «снимался»: действие перемещалось в ту самую среду или сходную с той, какую описывал Горький. И стало быть, для читателей перевода ничего непривычного, экстраординарного в повествовании не было. Легко ориентируясь в тексте, понимая его органично, они в то же время лишались праздничности, новизны, повышенной экспрессии и яркости образной системы оригинала.

Переводчик не может не думать о стилистическом соответствии оригинала и перевода даже в таких случаях, когда проблема выходит за рамки чисто языкового соответствия.

В практике перевода встречаются и другие сложности.

Арабский переводчик «Уездного лекаря» Тургенева (пер. выполнен в 1945 г.), следуя традиции национального романтического искусства, исключил из реалистического рассказа большинство деталей обстановки, лишил поступки героев реальной психологической мотивировки и тем превратил их в некие абстрактные романтические фигуры, отмечает А.А.Долинина. Тургеневский лекарь, например, во­склицает: «Поверите ли, хоть самому в гроб ложиться...»². Переводчик интерпретирует фразу в духе романтической арабской повести: «Я не солгу перед Аллахом, сударь: поистине я хотел бы умереть, чтобы меня похоронили – лишь бы осталась она невредима и выздоровела. И если бы был принят мой выкуп, я выкупил бы ее ценою моей семьи, моего имущества, самого себя; если бы я мог, я скрыл бы ее от ужаса смерти меж моими ребрами и в тайниках моего сердца». Пространная фраза завершается стихами: «Они хотели бы пришить тебя к своей коже, / Но не отразят смерть скупые души».¹

Восточный колорит романтического «Хана и его сына» Горького оказался весьма привлекательным для афганцев. Впервые перевод рассказа появился в 1961 г., вторично – в 1970 г. под названием «Возмездие за Любовь». Второй перевод стал «романтичнее» оригинала. Удлинены диалоги героев, изменен финал. В оригинале конец лаконичен и экспрессивен: «Так погиб хан Мосолайма эль Асваб. и стал в Крыму хан Толайк Алгалла»². После этой фразы переводчик приписывает еще два абзаца: «Сказав это, поэт встал, поднял лицо с незрячими глазами к небу; на губы его набежала улыбка, он покачал головой и сказал: «Вы, должно быть, понимаете, что наследник Толайк, после того как сел на престол своего отца, постоянно терпел поражения в войнах. Вам понятно также, что спустя какое-то время он бежал из дворца, и больше о нем ничего не было слышно. Но настал день, когда Толайк попал в беду. Понимаете, все пятьдесят лет скитался по свету он ошеломленный и потерянный. Ослеп на оба глаза, не видел белого света. Он жив и сейчас; страдает под тяжестью своих печальных воспоминаний. Его боль смягчается, лишь когда он рассказывает свою историю другим, когда его пример становится уроком для других».

Здесь сказалась дидактическая традиция, восходящая к фольклору, чрезвычайно сильная в афганской литературе и в наши дни.

Дидактика свойственна многим восточным литературам и неизбежно находит отражение и в переводных текстах. <…>

Из главы: Художественный образ: восприятие и перевыражение