Р.Мустафин поэтическая интонация переводчика

<…> Что такое точность перевода? Как близко надо придерживаться подлинника? Где граница поэтических вольностей? В этих вопросах не достигнуто полного единства взглядов.

Одно из стихотворений Мусы Джалиля «Влюбленный и корова» переведено двумя переводчиками: В.Ганиевым и Ю.Гордиенко. В результате проявились не только две различные поэтические индивидуальности, но и обозначились два подхода к переводу поэтического произведения. В.Ганиев (переводивший, кстати, непосредственно с оригинала) старался быть как можно ближе к тексту, сохранил все основные особенности стихотворения Джалиля, точно следовал развитию сюжета, композиции и образной системы подлинника. Для Ю.Гордиенко стихотворение Джалиля послужило лишь источником вдохновения, «отправным толчком». Воспользовавшись основной мыслью Джалиля, переводчик развил этот сюжет по-своему. Если у Джалиля (и в переводе Ганиева) рассказ ведется от первого лица («Мне без любимой белый свет не мил...»), то у Ю.Гордиенко – от третьего («Он милой свежие цветы принес, связав букетом»). Если у Джалиля корова прямо обращается к человеку, то у Ю.Гордиенко это дано иносказательно («Из-за цветов на чудака обиделась корова: не с моего ли молока любимая здорова?»). Если у Джалиля просто упомянуто, что корова съела выброшенный из окна букет, то Ю.Гордиенко разворачивает этот факт в целую сценку:

...Упавший из окна букет

Обнюхала несмело:

Цветы – с полей, подвоха нет.

И до травинки съела.

Сама логика образного мышления в переводе Ю.Гордиенко стала в значительной мере другой, изменилась интонация стихотворения. Подробно развернув на три-четыре лишние строфы среднюю часть стихотворения, переводчик сократил конец и совсем опустил заключительную мысль Джалиля, в которой выражалась основная «соль» его шутки («Я счастлив оттого, что дорогая пьет молоко с любовью пополам!» Пер. В.Ганиева).

Какой из этих переводов лучше, какому отдать предпочтение? Если рассматривать их безотносительно к оригиналу, просто как поэтическое русское произведение, то стихотворение Ю.Гордиенко звучит живее, непринужденнее, легче. Но если читатель захочет составить представление о подлинном творческом облике Джалиля, он должен обратиться к переводу В.Ганиева. Не случайно составители недавно вышедшего сборника Джалиля выбрали именно этот последний.

Мне кажется, у нас порой еще путают два вида переводов. Первый – это по существу оригинальное произведение, написанное под воздействием или как-то навеянное иноязычным источником. Так, М.Ю.Лермонтов поставил над своим стихотворением «Горные вершины», на которое любят ссылаться сторонники вольных переводов, «из Гете». С.Маршак на обложке своей чудесной книжки для детей написал «по мотивам чешских народных песенок». Другой вид – это собственно перевод, основным требованием к которому является точная передача своеобразия и поэтической интонации оригинала.

Л.Гинзбург в статье «Перевод и поэзия» («Литература и жизнь», № 94) поднимает ряд назревших проблем теории и практики поэтического перевода. Но, на мой взгляд, он подходит к вопросу несколько односторонне. Л.Гинзбург требует, чтобы поэт-переводчик и в переводах сохранил свое собственное лицо. Это, разумеется, правильное и справедливое требование. Но разве самая главная задача переводчика не заключается в том, чтобы в первую очередь и как можно полнее воссоздать на другом языке «лицо» переводимого поэта. По-моему, этому вопросу – верной передаче поэтической индивидуальности в процессе перевода – у нас еще не уделяется должного внимания. В практике переводов татарской поэзии на русский язык встречается немало примеров, когда переводчики, сохраняя свой собственный почерк, мало заботятся о передаче стиля оригинала.

К переводам стихотворений классика татарской поэзии Габдуллы Тукая обращалось немало опытнейших русских поэтов. Но, пожалуй, ни одному из них не удалось так близко подойти к передаче подлинной интонации «татарского Пушкина», как это получилось у Анны Ахматовой. За внешне цветистыми образами она разглядела глубокий внутренний смысл, сумела передать трагическую напряженность и светлый лиризм стихов Тукая:

Саз мой нежный и печальный,

слишком мало ты звучал.

Гасну я, и ты стареешь...

Как расстаться мне с тобой?

В клетке мира было тесно

птице сердца моего;

Создал бог ее веселой,

но мирской тщете чужой.

(«Разбитая надежда»).

А вот как звучит другое стихотворение того же Г.Тукая в переводе И.Сельвинского:

Один человек в очень знойный час

Жара, говорит, искупаюсь сейчас.

Вот снял он одежду,

Ведерко поднес,

Хотел оплеснуться,

Но... мимо пронес.

Капли не вылил, не, то что до дна!

Боится бедняжка: вода холодна.

(«Странная любовь»).

Перевод безупречен с точки зрения смыслового содержания стихотворения, он сделан на уровне обычной для Ильи Сельвинского высокой поэтической культуры. И все же по этому переводу больше можно судить о стиле самого И.Сельвинского, чем об особенностях татарского оригинала. Взять хотя бы стихотворный размер. Переводчик пользуется свободным, меняющимся ритмом. Количество слогов в строке у него постоянно колеблется: 5:6, 10:11, 8:10 и т.д. Во второй части стихотворения переводчик резко меняет размер, стих его становится энергичным и пружинистым («Вот такова и моя любовь. Сердце к любимой все тянется вновь...»). Все это совершенно не свойственно поэтической манере Тукая. Следуя многовековым традициям татарской поэзии, он пользовался классическим силлабическим размером, непременным условием которого является равнозначность слогов в строчке. У переводчика получилась милая шутка, написанная легкими стихами в свободной разговорной интонации. Тукай же даже в юморе остается верным себе: он разворачивает стихотворение медленно, неторопливо, и в его улыбке сквозит грусть, потому что это насмешка над самим собой.

Здесь приведен пример явного несоответствия ритмики перевода и оригинала. Но бывают случаи (их даже больше!), когда внешнее формальное соответствие как будто соблюдено, а перевод все равно звучит чуждо оригиналу. Здесь, по-видимому, играет роль внутренняя мускулатура стиха, различные чередования ударений внутри строки. Подсчитано, например, что для четырехстопного ямба теоретически возможно несколько сот различных ритмических вариаций. Какую из них выбрать – во многом дело вкуса и поэтического чутья переводчика. Стоит потерять это чутье – и переводимый поэт не только утратит свой собственный облик, но и обрядится в совсем чужие для него одежды:

На горе – деревня; неподалеку -

Светлый ключ, сбегая, вьется

по песку,

Помню ту деревню, помню ключ

живой,

Вкус воды я помню, чистой,

ледяной.

(Г.Тукай. «Родная деревня». Пер. Д.Бродского)

Читаешь эти строки, и на память невольно приходит знакомое еще с детства:

Вот моя деревня,

Вот мой дом родной.

Вот качусь я в санках

По горе крутой.

Порой встречаются и более отдаленные реминисценции. Читая, например, стихотворение все того же Г.Тукая «Сон земли» в переводе Л.Руст, явственно начинаешь различать интонации Э.Багрицкого («О нежное время, красавец апрель, прозрачные зори, певунья-капель»), а инструментовка поэмы С.Хакима «По зову Ленина» в переводе Р.Мо­рана близка к есенинской «Песни о великом походе»:

Восемнадцатый...

Беспокойный год...

На восток, на юг –

Всюду вражий стан.

За пустынями

Одиноко ждет

Нашей помощи

Туркестан.

(Ср. есенинское «В белом стане вопль, в белом стане стон...»).

Такое сходство есть только в переводе. В подлиннике на это нет и намека. <…>

Некоторые отстаивают необходимость «улучшения» в процессе перевода, мотивируя это вкусами и интересами более требовательного всесоюзного читателя. На первый взгляд, читатель в самом деле только выигрывает, получая более законченные, более совершенные произведения. На практике же сплошь и рядом переводческая вольность приводит к стиранию поэтической индивидуальности.

Мы много говорим о передаче национального колорита в переводах. Но ведь национальный колорит нельзя передать иначе, кроме как через передачу его индивидуальной поэтической интонации. Национальные традиции и особенности художественного мышления народа не существуют сами по себе. Каждый раз они преломляются через конкретную творческую индивидуальность. Следовательно, пренебрежение к творческому облику поэта есть в то же время пренебрежение к его национальному своеобразию.

При общей идейной устремленности наших литератур, как писал в одной из своих статей К.Зелинский, огромное, можно сказать, первостепенное значение приобретает различие индивидуальных форм, в которых проявляется искусство разных народов. Этим во многом определяется дело взаимного обогащения и взаимовлияния советских литератур. Вот почему задача верного воссоздания индивидуального облика поэта на другом языке, его поэтической интонации приобретает такое большое значение.