Э.Райсснер восприятие и искажение (проблема изменения текста при переводе)

Перевод является связующим звеном между иноязычным подлинником и «контекстом» национальной литературы.

Степень верности перевода оригиналу может быть, как известно, различной. По отклонениям от оригинала еще нельзя судить, как это показал, в частности, советский переводчик В.Левик, о художественном уровне перевода. Ценность перевода определяется многими другими факторами, той ролью, какую переводимый текст играет в развитии межлитературных связей. Роль перевода зависит как от объективных причин, так и от субъективных условий – от общественной обстановки и господствующих литературных вкусов, с одной стороны, и от эстетических задач, которыми руководствуется переводчик, от его литературной позиции – с другой.

Субъективный фактор будет, разумеется, тем весомее, чем значительнее личность переводчика. Такой переводчик стремится самостоятельно решить свою задачу, и зачастую приходится констатировать, что перевод имеет лишь косвенное отношение к оригиналу.

Для крупного художника основным критерием выбора текста служит эстетическая притягательность чужого материала, возможность вовлечь его в процесс собственного творчества. Оригинал становится стимулом, отправной точкой для собственных мыслей, источником образов. Элементы чужого стиля включаются в новый национальный и индивидуальный мир представлений и обогащают его. Переводы этого рода мы предлагаем рассматривать как усвоение. Реальность и допустимость их трудно оспаривать. Они сохранились в наследии великих писателей и оставили глубокий след в истории литературы.

Усвоение может принимать разные формы. Известные переложения Лермонтова из Гёте и Гейне носят характер слияния. Русский поэт нашел в немецких оригиналах полное созвучие своим мыслям, переводы естественным образом вошли в его поэтическую систему. Усвоение было здесь обусловлено эстетическими взглядами и индивидуальным творческим методом Лермонтова.

Иной тип усвоения, сопровождаемый подчеркиванием смысла, дал А.Шамиссо в своем переводе поэмы К.Рылеева «Войнаровский» (перевод был помещен в «Немецком альманахе муз на 1832 г.»). Воспользовавшись рассказами своего друга географа Г.А.Эрмана о событиях в России, Шамиссо не только выразил сочувствие декабристам, но выступил защитником их идей. В вольной обработке произведения Рылеева он развил и даже усилил патриотическую и вольнолюбивую тему оригинала. Перевод свидетельствовал, что политические воззрения немецкого поэта приближались к взглядам декабристов.

Наконец, еще один, третий тип усвоения иностранного источника – назовем этот случай переосмыслением – находим у Жуковского в его переложении «Элегии, написанной на сельском кладбище» Т.Грея. В соответствии со своими принципами перевода поэт путем сокращений и добавлений, тонкой перестановкой акцентов перевел социальную проблематику подлинника в сугубо нравственный план. Это бесспорно произвольное обращение с подлинником надо рассматривать, однако, в широком историко-литературном аспекте. Миссия Жуковского состояла в том, чтобы утвердить в русской поэзии тему человеческой личности и ее внутренней жизни. Английский текст послужил лишь катализатором мысли поэта. Соответственно влияние переложения Жуковского из Грея в России было несравненно более значительным, чем, например, в немецкой поэзии роль сделанного И.Г.Зейме очень близкого к подлиннику перевода той же элегии.

Творческий перевод-усвоение, типы которого были перечислены выше, необходимо отличать от сознательного искажения, продиктованного внелитературными мотивами. <...>

Г.Гачечиладзе

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОД И

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВЗАИМОСВЯЗИ^

Из главы: Перевод как форма литературных взаимосвязей. Действительность и слово

<...> Если мы заглянем в толковые словари, то увидим, что все они, почти без исключения, определяют перевод как переложение текста с одного языка на другой. Действительно, все переводы внешне представляют собой такие переложения. Но это словарное определение понятия «перевод» – только констатация внешнего признака, а не определение самой сущности явления. Дело не только в изменении языковой оболочки текста; она меняется по-разному в разных случаях, и когда, выводя заключение о «буквальности» или о «вольности» перевода, основываются только на сопоставлении двух текстов – подлинника и перевода,– указывают, в сущности, лишь на внешний признак. Все промежуточные характеристики легко привести к одной из этих непримиримых крайностей – «буквальность» или «вольность». Но так как оба эти принципа выводятся только из сопоставления двух текстов, т.е. по внешнему признаку, то сами термины «вольный» и «буквальный» превращаются в технические понятия.

История постоянно подтверждает существование этих двух понятий – «вольность» и «буквальность». Если, например, античность считала правильным перевод слов по их весу, а не по количеству, как говорил Цицерон (и отсюда, по преемственной линии, пошли все вольные переводы!), то христианское средневековье требовало суровой точности в передаче буквы оригинала, вплоть до глоссирования священных текстов, и, вероятно, именно поэтому великие мыслители Возрождения Данте и Сервантес отрицали возможность перевода вообще, ибо в таком буквальном понимании точный перевод действительно невозможен. Распространенный и сегодня скептицизм по отношению к возможностям перевода коренится именно в текстуальном сопоставлении подлинника с оригиналом. Действительно, перевод не равноценен подлиннику в художественном отношении, если он выполнен буквально, а если он равноценен ему в этом отношении, то не совпадает с подлинником текстуально. Что лучше,– спрашивается по известной поговорке,– неверность красивой женщины или верность некрасивой? Задача кажется неразрешимой, пока речь идет о сопоставлении двух текстов и не выходит за его пределы. Ведь недостижимый идеал перевода предполагал бы кроме художественного соответствия и текстуальное совпадение с подлинником, т.е. невозможное. <...>

Определения перевода, предложенные западными учеными, по большей части сводятся к стремлению охарактеризовать технический процесс перевода и его цели. Однако, по свидетельству Юджина Найды, все больше наблюдается уклон в сторону – как мы сказали бы – художественного, а не буквального соответствия, в особенности в поэтическом переводе. Например, Джексон Метьюз в 1959 г. заявлял: «Одно кажется ясным: перевести стихотворение означает создать другое стихотворение. Перевод в целом будет верен предмету подлинника, но приблизительно верен его форме. И будет иметь он свою собственную жизнь, которая и есть голос переводчика».

Признавая трудности перевода, Вильям Купер еще в 1928 г. призывал сохранить по крайней мере дух оригинала и одеть его в ткань языка и образов, свободных от неудобств речи и от затемнения мысли и изображения. «Это можно было бы назвать переводом с культуры на культуру»,– говорит он.

Леонард Форстер в 1958 г. хорошим переводом назвал тот, который «служит той же цели на новом языке, что и подлинник на своем языке». Из всех дефиниций, представленных Юджином Найдой, нам кажется самой удачной попытка определить природу перевода, сделанная Орром (С.W.Оrr) в 1941 г., который перевод сравнивал с живописью: «Художник не воспроизводит каждую деталь ландшафта,– он отбирает то, что кажется ему лучшим. Так и переводчик. Он ищет воплощения в своей собственной версии духа, а не только буквы подлинника».

Дефиниции перевода можно было бы приводить в бесчисленном количестве, но зачем нам зарубежные авторы, когда нам известны определения В.Белинского, А.Толстого и других авторитетов в прошлом, определения наших современников, среди которых самыми плодотворными мне кажутся высказывания И.Кашкина.

Стоит переводчику освободиться от понимания текста подлинника как объекта, единственно подлежащего воспроизведению, и посмотреть на него еще и как на средство проникновения в художественную действительность, заключенную в нем,– и переводчик приходит к пониманию творческого акта перевода. А художественный перевод – именно творческий акт, так как результат его – создание новой художественной ценности на другом языке, с которым перевод связан органически и – что самое главное – отмечен творческой индивидуальностью своего создателя. Все это подтверждено практикой художественного перевода на протяжении веков. Более того – история художественного перевода во всех странах показывает, что она следует за историей культуры и является одним из проявлений общего литературного процесса; поэтому применение литературных критериев по отношению к нему совершенно правомерно. <...>