Б.Л.Рифтин типология и взаимосвязи средневековых литератур*

<...> Понятие «типология» фигурирует в литературоведении нередко в самых разных смыслах – то как определение различных путей развития литератур, то как исследование, напротив, сходных явлений, возникающих в процессе развития словесного искусства. Нас в данном случае интересует больше проблема установления сходного типа литературы, характерного для одной исторической эпохи (в рамках данного исследования – для средневековья). <...>

Обобщенный характер типологических сопоставлений нередко приводит исследователей к неправомочным выводам вроде утверждения ренессансного характера китайской новеллы или китайских книжных эпопей типа «Троецарствия» Ло Гуань-чжуна и «Речных заводей» Ши Най-аня, созданных в XIV в. <...>

В Западной Европе, например в Испании, у истоков литературной новеллы стояли также сборники примеров (лат. exempla) дидактического характера, составлявшиеся доминиканцами и оказавшие вли­яние на появление таких сборников обрамленных новелл, как «Поучение для духовных лиц» Петра Альфонса (XII в.) и «Книга примеров графа Луканора» Хуана Мануэля (XIV в.). Однако сам характер сборников примеров в Европе и в Китае был принципиально иным. В Китае, где переход от сборников примеров к литературной новелле совершился достаточно рано (в VII–VIII вв.), рассказы об удивительном возобладали над бытовыми историями и в результате образовалась типично средневековая по своим идеям танская новелла. В Европе же, где в XIV в. формируется жанр новеллы, преимущественное внимание писателей было отдано как раз примерам бытового плана. В Испании новеллистическое творчество вначале, например у Хуана Мануэля, еще развивается в рамках средневековой традиции (это особенно заметно, если сопоставить его примеры с назидательными новеллами Сервантеса или с еще более поздними новеллами Лопе де Вега). В Италии развитие новеллы по времени совпадает с расцветом ренессансной литературы, и, даже более того, можно сказать, что новелла там становится одним из ведущих жанров ренессансной литературы, из чего, однако, вовсе не следует, как это нередко считают, что новелла есть специфически ренессансный жанр. Ренессансным в итальянской новелле является ее мировоззренческий аспект, принципиально новый взгляд на человека и его возможности. И именно по этой линии, например, китайская новелла не может быть сопоставлена с итальянской.

Сходная ситуация и с китайскими книжными эпопеями, сопоставляемыми с позднеренессансными произведениями итальянской литературы,– «Неистовым Роландом» Ариосто и «Освобожденным Иерусалимом» Тассо¹. Однако сопоставление это может быть проведено только по одной линии. И китайские эпопеи XIV в. и, например, поэма Ариосто – авторские обработки изначально фольклорных сюжетов. Но если сопоставить их на уровне мировоззрения авторов и высказанных идей, то окажется, что полное иронии, чисто ренессансное мироощущение Ариосто никак не может быть аналогией вполне средневековому мировосприятию Ло Гуань-чжуна или Ши Най-аня. Как и в случае с новеллистикой, сопоставление на идеологическом уровне показывает, что китайское литературное наследие VII– XV вв. не может быть при всей его развитости и в плане изображения, и в плане повествования, названо ренессансным, поскольку Возрождение есть явление прежде всего идеологическое: переворот в умах человечества, которого как раз и не произошло в странах Дальнего Востока с их затянувшимся средневековьем. Из сказанного, однако, вовсе не следует, что мы не можем найти в итальянской литературе, например, аналога «Троецарствию» Ло Гуань-чжуна. Им будет, по-видимому, творчество современника Ло Гуань-чжуна – Андреа деи Магнаботти из Барберино (XIV в.), жившего в Италии периода Возрождения, но писавшего в русле средневековой литературной традиции. Ему принадлежат прозаические повествования «Королевичи Франции» и «Гуэрино иль Месчино», специально написанные для простонародного читателя, как и китайские эпопеи. Подобно Ло Гуань-чжуну, Андреа деи Магнаботти пишет беллетризованную историю, имитируя точную хронологию и географию. Он стремится соединить с помощью причинных связей отдельные исторические факты, ввести мотивировки действий и поступков героев, т.е. поступает точно так же, как и китайский прозаик, превращающий летопись в книжную эпопею, предназначенную для не слишком искушенного читателя. В центре повествования итальянского автора – образ Фиова – сына первого христианского императора, Константина, который был «назначен провидением» основателем династии. В центре эпопеи Ло Гуань-чжуна тоже образы основателей династий Цао Цао и его сына Цао Пи – первого императора династии Вэй, Лю Бэя – дальнего потомка ханьских государей, ставшего во главе царства Шу, и князей из рода Сунь, основавших царство У¹.

Завершая разговор о проблемах типологического анализа, нам представляется необходимым напомнить о возможности наряду с постановкой проблем общей типологии, требующих строго системного и исторического подхода, исследования вопросов частной типологии, когда предметом сопоставления служат лишь отдельные элементы или явления художественной системы и когда исследование может вестись и в асинхронном плане.

Виды взаимосвязей средневековых литератур

Представление о средневековой литературе как об определенном типе дает возможность поставить вопрос и о специфике литературных связей в условиях средневековья. <...>

Среди средневековых литератур принято различать так называемые старые литературы, т.е. имевшие свою древнюю культурную традицию, и молодые, сложившиеся в средние века. В силу этого, видимо, принципиально иными будут результаты взаимодействия средневековых литератур, имеющих свою древность, и старых литератур с молодыми, только еще формирующимися средневековыми литературами. Случаев первого типа мы можем насчитать лишь единицы. Подавляющее большинство известных нам примеров взаимосвязей средневековых литератур Востока и Запада подпадает как раз под вторую категорию и представляет собой обращение молодой литературы к старой, уже сложившейся, но обычно чужой традиции². При этом взаимосвязи большей частью имеют внутрирегиональный характер. <...>

Иную картину мы обнаружим, если обратимся к рассмотрению связей, возникающих в условиях средневековья, между литературами, имевшими со времен древности длительную письменную традицию, и так называемыми молодыми средневековыми литературами. Здесь при начале литературных контактов происходит то, что Д.С.Лихачев назвал переносом или трансплантацией, говоря о «трансплантации византийской культуры на славянскую почву»³. При этом, как указывает следователь, «явления пересаживаются, трансплантируются на новую почву и здесь продолжают самостоятельную жизнь в новых условиях и иногда в новых формах. Не только отдельные произведения, но целые культурные пласты пересаживались на русскую почву и здесь начинали новый цикл развития в условиях новой исторической действительности: изменялись, приспосабливались, приобретали местные черты, наполнялись новым содержанием и развивали новые формы... Явление, трансплантации было возможно потому, что большинство культурных явлений и произведений русского средневековья не имело окончательного вида»¹. <...>

Рассматривая эту проблему на более широком круге литератур, легко заметить, что нам придется выделить два основных типа трансплантации: перенос, связанный с необходимостью перевода произведений в иноязычную языковую среду, как это было на Руси или в Болгарии, и перенос, осуществляемый в условиях единого литературного языка и не требующий специальной переводческой работы. Случай второго типа мы находим в странах дальневосточного культурного региона: Корее, Вьетнаме, Японии. При этом в обоих случаях речь должна, видимо, идти о переносе целой, уже сложившейся в условиях старой культурной традиции системы литературы. Практически из Китая в соседние страны была перенесена вся система жанров высокой (неповествовательной) прозы и поэзии, сформировавшаяся окончательно к VII–IX вв., т.е. как раз к тому времени, когда другие дальневосточные культуры только начинали складываться. Если мы обратимся к антологиям, составленным средневековыми корейскими или японскими авторами из произведений своей литературы, то увидим, что в них представлены практически все основные жанры китайской изящной словесности. Интересно при этом и то, что вместе с жанровой системой перенесена была и иерархия этих жанров. Так, и в японской антологии XI в. «Лучшие образцы изящной словесности царствующей династии», включавшей произведения IX–XI вв., и в составленном в XV в. в Корее «Восточном литературном изборнике» мы обнаруживаем тот же принцип расположения материала по жанрам и ту же иерархическую систему жанров, что и в китайском «Литературном изборнике» начала VI в. Всюду соблюдался принцип – сперва жанры чисто художественные, а за ними жанры деловые и обрядовые. <...> Трансплантация цельной литературной системы вместе с чужим литературным языком приводит нередко в странах воспринимающих к формированию специфического пути развития, который является в известной мере повторением культурной модели более развитого и имевшего свою античность народа. Было бы принципиально ошибочным рассматривать это повторение как автоматическое следование по уже проторенному пути. Перенесение сложившейся системы жанров, приходящей вместе с литературным языком, касается лишь одной сферы литературы, главным образом официальной письменности делового или обрядового характера, а также лишь некоторых нефункциональных жанров. Вне этой трансплантируемой системы остается мощное народное творчество, заметно влияющее и на формирование национальной поэзии и на развитие повествовательной прозы. Постепенно адаптируясь на новой, иноземной почве, трансплантированная система литературы и отдельные ее жанры входят во взаимодействие с местной устной или даже письменной традицией, в результате чего образуется сложный культурный синтез. Но и здесь, в жанрах неофициальных, тесно связанных с развитием национальной фольклорной традиции, часто также близкой в пределах одного культурного региона, мы можем наблюдать при всех хронологических отклонениях и определенную схожесть путей развития тех или иных пластов литературы. Особенно заметно это в истории корейской и вьетнамской повествовательной прозы. И там и там повествовательная проза возникает много позже, чем в Китае: в Корее эта разница исчисляется примерно семью веками, во Вьетнаме – целым тысячелетием¹. Однако путь развития новеллистики – от сборников коротких рассказов о чудесах и прочих необычных случаях к развитой литературной новелле на вэньяне – во многом повторяет развитие китайской прозы в III–Х вв.

Подобные явления не раз отмечались и исследователями других средневековых литератур, в частности русской, давно уже обратившими внимание, что воспринимается преимущественно то, что имеет аналогию в собственной литературе. «Произведения других жанров, не похожих на те, которые имели хождение на русской почве в те или иные века, почти не могли проникнуть на Русь»,– пишет Д.С.Лихачев, развивая мысль о самозащите средневековой жанровой системы¹. Характерно, что примеры, которые приводит ученый, относятся фактически (как и в нашем случае) к произведениям, стоящим вне официальной системы жанров (речь идет о повествовательной прозе, рыцарском романе, сборниках поучительных примеров типа «Римских деяний», драме и т.п.). Думается, что дело здесь не столько в самозащите сложившейся системы от непривычных жанров, сколько в том, что интерес и обращение к определенным пластам соседних литератур происходит только тогда, когда литература воспринимающая доходит до аналогичной стадии развития. Интерес к рыцарскому роману на Руси в XVII в. или к китайской литературной новелле в Корее и Вьетнаме возник именно тогда, когда в этих странах начала активно развиваться собственная повествовательная литература. Вместе с тем на примере параллельного во многом развития литературы в Корее и Вьетнаме можно поставить и еще один чрезвычайно интересный вопрос о соотнесении периферии и культурного центра в условиях средневековья. Корейская и вьетнамская литературы в средние века развивались почти без всяких контактов, но пути их развития были весьма сходными. Немаловажную роль в этом сыграла их одинаковая удаленность от регионального культурного центра. <...>