П.А.Гринцер две эпохи литературных связей1

<...> Пересмотр концепции культурной изолированности народов Древнего Востока изменил подход и к созданным ими литературным памятникам. Возникла необходимость рассматривать каждый из этих памятников тоже не изолированно, а в контексте ближневосточной и средневосточной цивилизаций в целом (лучший пример – эпос о Гильгамеше, известный в шумерских, вавилонских, ассирийских, хурритских и хеттских редакциях и вариантах). При этом для нас особенно важно, что пересмотр традиционных взглядов позволил заново поставить вопрос о характере отношений восточной и греческой литератур, иначе говоря, о культурных и литературных связях Востока и Запада в древности. <...>

Древневосточные литературы, предшествующие греческой и частично с ней синхронные (индийская, еврейская), при всех своих локальных различиях имели устойчивые общие черты. Это были литературы по преимуществу анонимные. Имена авторов известны нам в редких случаях, да и эти случаи, как правило, весьма сомнительны. Литературное произведение, по-видимому, рассматривалось скорее как одно из проявлений жизнедеятельности коллектива, чем как творение отдельной личности. С этим связана и другая черта древневосточных литератур – традиционализм. Неизменность тем и средств их воплощения приглушали оригинальность, а верность традиционной модели ценилась больше, чем стремление к самовыражению или какие-либо сюжетные и формальные новшества. Было бы неправильным полагать, что словесное искусство на Древнем Востоке преследовало только практические (религиозные либо дидактические) цели (Египет здесь служит наиболее ярким примером), но в целом эстетические задачи не выдвинулись еще в нем на первый план, и в этом отношении греческая литература оказалась носительницей принципиально нового качества. <...>

В данной статье мы остановимся в первую очередь не на типологических параллелях древнегреческой мифологии и мифологии иных народов древности, а на таких соответствиях, которые обусловлены прямыми контактами с Востоком и его влиянием, иначе говоря, на восточных элементах в греческой мифологии и связанной с нею литературе. <...>

В цивилизациях Древнего Востока и Средиземноморья важнейшую роль играл миф об обновлении природы, об умирающем и воскресающем боге растительности, связанный с именами Таммуза и Иштар в Вавилонии, Осириса и Исиды в Египте, Телепинуса у хеттов, Ваала в Угарите, Персефоны, Адониса, Актеона и Диониса у греков. Миф об умирающем боге принадлежит, как известно, уже высокоорганизованным мифологическим системам, оформляется в развитом земледельческом обществе с дифференцированной социальной структурой, но при этом опирается на более архаичные представления и обряды (в частности, ритуал инициации), и потому различные его версии обнаруживают явное типологическое сходство. Однако при наличии типологического родства, по-видимому, лишь возрастает восприимчивость текста ко всякого рода заимствованиям и влияниям, и не случайно в разных версиях греческого сезонного мифа мы находим много чисто восточных элементов. <...>

Миф об умирающем и воскресающем боге пришел в Грецию с Востока и в других его редакциях. Наиболее очевидна в этом отношении легенда об Адонисе. Спор Персефоны и Афродиты из-за Адониса напоминает о выдаче Иштар Таммуза богине подземного царства Эрешкигаль в качестве выкупа за себя, а решение Зевса, что Адонис должен проводить полгода на земле и полгода под землей,– ежегодное исчезновение и воскрешение Таммуза. Нетипологический характер этих параллелей подкрепляется тем, что само имя Адонис – восточного происхождения, поскольку «адон» по-финикийски значит «господин», «господь». <...>

Другой миф, сохранивший на греческой почве черты восточного оригинала,– это миф о потопе. Вообще сказания о потопе известны различным народам в самых отдаленных уголках земного шара и могли возникнуть независимо, как отклик либо на сходные стихийные бедствия¹, либо на грандиозное мировое наводнение в конце ледникового периода². Однако древневосточные версии, о которых идет речь (шумерская, вавилонская, индийская, еврейская), а также греческий рассказ о Девкалионе и Пирре настолько похожи друг на друга, что приходится предположить иррадиацию из одного источника. Таким источником была, по-видимому, шумерская легенда о Зиусудре, обнаруженная на табличке из Ниппура и опубликованная в 1914 г. А.Пе­белем³. Уже здесь присутствует та комбинация мотивов (решение богов уничтожить непослушный человеческий род; богобоязненный и добродетельный герой, которому некое божество советует втайне построить корабль; спасение героя и его семьи на этом корабле во время потопа; благодарственное жертвоприношение богам и т.д.), которая отличает все упомянутые выше мифы. В целом достаточно строго следуя семитскому оригиналу, греческий миф о Девкалионе и Пирре содержит одну существенную новацию: после того как герои мифа избавляются от потопа и приносят жертву Зевсу, они становятся прародителями человеческого рода: бросают через голову камни – «кости земли», которые тут же превращаются в людей. Однако вполне возможно, что и этот мотив восходит к шумеро-аккадской мифологии, по которой люди были сотворены из глины матери-земли⁴. <...>

О связях древневосточного эпоса с поэмами Гомера «Илиадой» и «Одиссеей» пойдет речь в другой нашей статье, помещенной в этом сборнике. Здесь же мы коснемся вопроса о влиянии, которое, как можно думать, оказали сюжеты восточного эпоса, и прежде всего «Поэмы о Гильгамеше», на отдельные древнегреческие мифологические циклы. <...>

Геракла и Гильгамеша роднят многие общие черты. Оба героя – полубоги-полусмертные. Гильгамеш после смерти стал судьей в подземном мире, а Геракл был обожествлен Зевсом. Оба постоянно странствуют: Геракл, совершая свои подвиги, обошел весь знакомый древним грекам мир, Гильгамеш в первой же строке посвященной ему поэмы назван «все видавшим до края мира». И Гильгамеш, и Геракл–могучие атлеты; Геракл сокрушает в борцовских поединках Эрикса, Антея, Таната, Ахелая и других героев, причем его поединок с собственным братом Аполлоном, в котором соперники оказываются равными по силе, напоминает поединок Гильгамеша с его названым братом Энкиду. <...> В целом как подвиги Геракла, так и подвиги Гильгамеша и Энкиду объединяет общая героическая миссия – избавление земли от чудовищ; и характерно, что чудовища, с которыми сталкивается Геракл, как правило, восточного происхождения: девятиглавая лернейская гидра похожа на многоглавого дракона, нередко изображаемого на месопотамских печатях¹, а марафонский бык, опустошающий землю по приказу Посейдона и укрощенный Гераклом, а затем убитый Тесеем, родствен Быку небес, посланному Ану и убитому Гильгамешем с Энкиду. <...>

Естественно предположить, что если во II тысячелетии до н.э. на греческую литературу оказала влияние эпическая и мифологическая поэзия народов Древнего Востока, то вместе с нею в Эгеиду проникли и некоторые иные литературные формы. <...> Можно говорить о древневосточной лирике (включая в нее гимны, псалмы, плачи, любовные стихи), о дидактике (поучения, пророческие книги, басни), о новеллистической литературе (особенно в применении к Египту), об исторических сочинениях². По крайней мере часть этих жанров повлияла, как нам кажется, на становление древнегреческой литературы, но при этом следует иметь в виду одно существенное обстоятельство. В греческой литературе, даже в тех случаях, когда прослеживается восточное влияние, как правило, снимается традиционная религиозная окраска восточных жанров. Дело в том, что у греков никогда не было сколько-нибудь влиятельной жреческой касты, и потому не только отсутствовали книги типа Библии или Вед, но в принципе литература была секуляризованной, подчиненной эстетическим, нравственным, философским и лишь в последнюю очередь религиозным критериям. <...>

<...> Более глубокие соответствия мы обнаруживаем тогда, когда речь заходит о дидактике. Широко известно, в частности, сходство сюжетов басен Эзопа с месопотамской, еврейской, египетской и в особенности индийской басней¹. Но диффузия басенных сюжетов, их удивительная способность преодолевать этнические и языковые барьеры –вещь хорошо изученная и для констатации конкретных связей между литературами недостаточно показательная. Поэтому целесообразнее остановиться на судьбе иных дидактических жанров, и в первую очередь весьма специфичного для Древнего Востока жанра поучения.

Наиболее известные образцы этого жанра: шумерское «Наставление писца сыну», вавилонский сборник афоризмов, приписываемый Ут-Напиштиму², многочисленные египетские «поучения» (Хардедефа, Птахотепа, Гераклеопольского царя, Аменемхата, Аменемопе и др.), арамейская «Повесть об Ахикаре», наконец еврейские «Притчи Соломона». И в этом же ряду находятся греческие «Труды и дни» Гесиода, произведения которого, как мы имели случай убедиться, опираются на древнейшую литературную традицию Эллады и складывались в русле устного народного творчества. <...>

Сентенции Гесиода, хотя все они и относятся к псевдореальной истории тяжбы с Персом, по существу мало связаны друг с другом и распадаются на отдельные максимы или группы максим. То же и в восточных поучениях, которые формально написаны по какому-то конкретному поводу, но фактически образуют собрания всевозможных афористически сформулированных изречений. Еще теснее сближает поэму Гесиода с восточными сборниками наличие в ней определенного адресата – брата поэта Перса. Восточные наставления тоже всегда обращены к кому-то одному, хотя на самом деле они предназначены для всех. И обычно этим одним человеком является близкий родственник автора: или сын (шумерское «Поучение писца», египетские поучения Птахогепа, Гераклеопольского царя, Аменемхата, Аменемопе и т.д.), или тот, кого автор называет сыном («Книга притчей»), или племянник («Повесть об Ахикаре»). <...>

Сходство генезиса различных жанров древнегреческой и древневосточных литератур, подкрепленное в отдельных случаях фактами прямого влияния, помогает, на наш взгляд, пролить свет и на историю греческой драмы. <...>

Единственной, кроме греческой, древней литературой, обладавшей драмой, была индийская, и поэтому условия возникновения драматического жанра в Индии, по нашему мнению, наиболее показательны для хотя бы частичного прояснения истории греческой трагедии. <...>

Известно, что декламации санскритского эпоса пользовались и до сих пор пользуются в Индии исключительной популярностью и сопровождаются пением, музыкой танцами. Известно также, что постановщик и ведущий актер санскритского театра – сутрадхара, рассматривается традицией как преемник эпического декламатора – суты, причем оба термина еще в «Махабхарате» отождествляются. Известно, наконец – и это, пожалуй, самое убедительное свидетельство,– что весь репертуар санскритского театра всецело связан с эпосом. Из эпоса и пуран предписано трактатами по поэтике черпать индийским драматургам сюжеты, эпические герои стали героями индийских пьес, а большинство пьес самого раннего из индийских драматургов – Бхасы не просто опираются на эпические темы, но являются, по сути дела, как бы сокращенными сценариями эпоса.

Действительно, значительную часть текста гомеровского эпоса составляют речи двух или трех действующих лиц, а авторской речи соответствуют по функции в аттической драме речи вестников¹. И для трагедии, и для эпоса характерны плачи, о которых в другой связи мы писали ранее. И, подобно индийской драме, греческая берет из эпоса основные свои ситуации и героев. <...>

Сказанное выше может, по нашему мнению, пояснить, отчего преобразование ритуальной мистерии в полнокровную драму произошло только в Греции и Индии. Становление драмы, ее выход из сферы культа непосредственно зависели от влияния на нее эпоса.

Вторая эпоха многосторонних контактов греческой цивилизации с цивилизациями Востока, эпоха эллинизма, охватывает приблизительно три последних века перед началом нашей эры. <...>

<...> В отличие от первой эпохи литературного взаимодействия Востока и Запада теперь столкнулись литературы уже вполне сложившиеся, развитые, и требовалось немалое время, чтобы преодолеть инерцию местных художественных стилей, замкнутость литературной традиции. Среди иных форм культуры литература оказалась наименее «открытой», и литературные взаимовлияния, наряду с особой спецификой, имели свои пределы и ограничения. <…>

Наряду с литературой на греческом языке у народов Востока эпохи эллинизма продолжала развиваться литература и на языках местных. <...>

В какой мере на этих литературах сказалось греческое влияние? Предпосылки для него были несомненные. Рядом существовала греческая эллинистическая литература, и есть достоверные сведения о проникновении далеко на Восток гомеровского, например, эпоса или греческой драмы¹.

По сути дела, можно определенно говорить о греческом влиянии лишь в отношении еврейской литературы. Хотя установить текстуальные соответствия между «Книгой Екклесиаста» и греческими памятниками не удается, почти несомненно, что в этой книге Библии косвенно отразились греческие диалектические методы и философские принципы, близкие к учениям стоиков и эпикурейцев. <…>

До сих пор мы говорили о влияниях, шедших из Греции на Восток. Но культурный синтез эллинистической эпохи предполагал влияние и в противоположном направлении; Греция была не только дающей, но и воспринимающей стороной. Это очевидно в области религии, искусства, не менее очевидно в философии и философской литературе. <...>

Однако даже в философии, в которой родство идей особенно наглядно, как правило, не удается четко установить пути и границы заимствования. Еще сложнее сделать это в художественной литературе, где порой невозможно определить, что является следствием внутреннего процесса литературного развития, а что результатом влияния. И все-таки установленная возможность широких культурных контактов в эллинистическую эпоху, «нетрадиционность» отдельных греческих литературных форм и жанров позволяют сделать несколько предположений. <...>

Интересными кажутся нам соображения о происхождении жанра менипповой сатуры. Творцом этого жанра античные авторы называют Мениппа из Гадар в Палестине, жившего, вероятно, в первой половине III в. до н.э. От его произведений почти ничего не осталось, однако, согласно свидетельствам, их характеризовали острый юмор, пародийность, свобода от принятых в литературе условностей. Основная черта менипповых сатур – смешение в них стиха и прозы. В классической – греческой литературе такое смешение не допускалось, и его правомерно объяснить влиянием традиций восточной и, в частности, семитской (ср. арабские максимы) литературы, тем более что Менипп, по сообщению Диогена Лаэртского, был родом из Финикии. <...>

Другим античным жанром, по меньшей мере имевшим в числе прочих и восточные истоки, был роман. <...>

Более существенно, как нам кажется, то, что в становлении античного романа, наряду со многими другими компонентами (поскольку античный роман – явление неоднородное), сыграла заметную роль эллинистическая историография, причем историография именно в восточном своем облике, когда достоверные описания обильно перемежались местными преданиями и вымыслом, а объективное повествование сбивалось на апологетику. Как раз в таком духе восточной эллинистической историографии написан «Роман об Александре» Псевдо-Каллисфена, роман египетской ориентации, подчеркнутой, в частности, тем, что Александр изображен в нем сыном бежавшего от персов египетского фараона Нектанеба. <...>

Возможно, еще один восточный прием использован в некоторых античных романах. Речь идет об обрамлении. Рамочное строение отличает «Невероятные приключения по ту сторону Фулы» Антония Диогена и в какой-то степени «Метаморфозы» Овидия. И оно же, по-видимому, было свойственно «Милетским рассказам» Аристида. <...> Однако если здесь действительно есть зависимость, то, скорее всего, она была обратной. Обрамление как способ присоединения к основному рассказу (обычно имеющему лишь служебный, факультативный характер) самостоятельных вставных историй – прием исконно индийский или, во всяком случае, восточный¹, апробированный санскритскими поэтиками в качестве одного из двух видов повествовательной прозы (жанр «катха»). <...>

Вообще, по-видимому, всякое влияние или заимствование оказывается плодотворным и эффективным лишь в том случае, когда оно отвечает потребностям отечественной литературной традиции, когда оно «вписывается» в новую литературную систему, органично и естественно. Именно в этом состоит причина сравнительно малого масштаба литературного обмена в эпоху эллинизма при впечатляющей широте и многосторонности экономических, политических и культурных контактов. Почва еще не была достаточно подготовлена. Под тонким верхним слоем эллинизированных произведений жили своей жизнью, развивались по особым законам литературы местные. Но процесс сближения начался, полная литературная изоляция была уже попросту невозможной, и обычное для эллинизма сосуществование литератур на разных языках в одной стране со временем не могло не привести к их взаимопроникновению. Как следствие пересечения идущих с Запада на Восток и с Востока на Запад влияний, возникали новые художественные потребности, новые литературные жанры и формы. Эллинистический период послужил предвестием и основой еще более интенсивного и глубинного взаимодействия литератур, которое началось в первые века нашей эры одновременно с появлением и распространением так называемых мировых религий. Этот аспект значения эллинистических литератур не менее важен, чем их непосредственные достижения, когда мы рассматриваем эллинизм как вторую великую эпоху культурных связей, определившую во многом характер литератур средневековой Европы, Ближнего и Среднего Востока.