И.К.Горский заметки о некоторых понятиях сравнительного литературоведения

<...> Предмет же сравнительного литературоведения настолько сложен, а его очертания до того еще неясны, что ожидать в ближайшее время воцарения единства взглядов было бы наивно. Только живая дискуссия, обмен критическими суждениями может обеспечить тут прогресс мысли.

В настоящей статье мы коснемся лишь тех спорных вопросов, которым придают особое значение. <...>

Определяя цели науки, ученые только конкретизируют свое понимание ее предмета. Ибо у науки нет иных целей, как познание своего предмета. Но познание не дается сразу – оно растягивается во времени, дробится на части, переходит с одной стороны объекта на другую и т.д. По мере накопления знаний о предмете и изменении этого предмета (например, эволюции литературы) перед наукой на каждом следующем этапе ее развития объективно возникают все новые задачи, которые субъективно определяются как ее особые цели. В этом плане субъективного определения задач неизбежны, однако, смещения, при которых достигнутые результаты, обусловливающие постановку новой задачи, как бы сами становятся целью дальнейших исследований. Так, например, задача выявить типологическое сходство реалистических литератур Румынии и Словакии заведомо предполагает известную их изученность самих по себе, в качестве различных литератур. Собственно сознание этих различий и приводит к мысли поискать за ними скрытое сходство (выявлять сходство сходного не имеет смысла). Сопоставление литератур, принятое с целью обнаружить их сходство, одновременно углубляет и наше познание специфических черт каждой из них. Этот дополнительный результат сравнительного изучения литератур для изучающих их порознь может стать и становится новой ступенью и вместе с тем особой целью дальнейшего исследования, начатого еще до сопоставления их особенностей. Если не замечать этого перехода от сравнительного изучения к раздельному, то особые цели того и другого будут уже не перекрещиваться, а сливаться, и мы легко можем принять за одну из основных задач сравнительного литературоведения то, что на самом деле является для него производным. То, что у нас нет основания относить к особым задачам сравнительного литературоведения изучение специфики сопоставляемых литератур, доказывает как будто сам же Дима своей полемикой с Р.Уэллеком. <...>

Вообще, пока народ замыкается в своей истории, он не испы­ты­вает потребности в раскрытии своего отличия от других. Такая потребность возникает у него лишь в процессе общения с другими народами, т.е. вследствие вхождения его литературы в более широкие литературные образования. И здесь-то появляется та неясность, о которой говорилось выше. А именно: если потребность в полном раскрытии своих отличительных особенностей возникает у отдельных литератур только в процессе их общения, то не дает ли это основания включить в особые задачи компаративистики наряду с изучением связей и схождений также и раскрытие своеобразия сопоставляемых литератур? Или же мы имеем дело с обычным случаем взаимо­проник­новения двух сфер, между которыми нельзя провести жесткой грани­цы? Мы знаем, что жесткой границы нельзя установить не только между сравнительным и раздельным изучением литератур, но и между их историей и теорией, между историческим и логическим методами. Однако мы не смешиваем их особые цели. Как бы то ни было, несомненным представляется факт, что сравнительное литера­ту­ро­ведение углубляет познание сопоставляемых литератур в силу необходимости раскрытия межлитературных, а не внутрилитера­тур­ных отношений, как полагает Дюришин. <...>

Но сравнение литератур и сравнительное литературоведение не одно и то же.

Сравнение как таковое восходит еще к тем незапамятным временам, когда человек начал выделять себя из природы. Прием сравнения нетрудно обнаружить уже у античных авторов. Иное дело сравнительный метод. Он возник на основе исторического принципа, а значит – не ранее, чем сложился исторический взгляд на мир вообще и исторический подход к изучению литературных явлений в частности. <...>

Для того, чтобы могла явиться идея сопоставления ряда литературных историй, историческое направление исследований должно было уже основательно укрепить свои позиции в науке о литературе и накопить достаточное количество фактов параллельного развития литератур. <...>

Итак, сравнительное литературоведение возникло не как особая отрасль в системе иных дисциплин литературной науки (истории литературы, ее теории и т.д.) и потому выявлять его место в их ряду не имеет смысла. Сравнительно-историческое литературоведение пришло на смену культурно-исторической школе, которой, в свою очередь, – в силу внутренней логики научных исследований – предшествовали филологическое, эстетическое и историческое направления. Сравнительно-историческое направление поэтому и должно рассматриваться в этом ряду как особое направление, выработавшее свой метод, не сводимый к методическому приему сравнения, как полагали Жирмунский и Ф.Вольман. <...>

Как пытался доказать пишущий эти строки¹, действие этой диалектики распространяется также и на сравнение, которое в одних случаях может выполнять функцию методического приема, в других – становится относительно самостоятельным исследовательским методом. Во всяком случае считать «повторение» исторического метода в параллельных рядах сопоставительного анализа обычным историческим методом вряд ли правомерно и уже совсем нелепо принимать эту в сущности целую систему приемов за единственный методический прием сравнения. <...> Так, выдвижение компаративистики на передовые позиции в наше время объясняется, несомненно, бурным процессом формирования общечеловеческой культуры. И не случайно поэтому многие споры, которые ведутся по проблемам сравнительного литературоведения, сопряжены с тем или иным толкованием понятия «мировая литература».

Что такое мировая литература, каков или каковы ее существенные признаки, когда она возникла и на какой стадии развития находится сейчас – на все эти вопросы может ответить по существу только история предмета. Однако его контуры предварительно должна наметить теория: прежде чем что-то искать, надо хотя бы приблизительно знать, что ищешь.

В определении понятия «мировая литература» ныне сталкива­ются два взгляда: широкий и узкий. <...>

Говоря о литературе всех народов, очевидно, целесообразно различать понятия мировой литературы и всеобщей мировой (всемирной) литературы. Мировая литература, несомненно, включает в себя литературы всех народов, и только при таком всеобъемлющем, полном количественном охвате она и может считаться собственно мировой – совершенно так же, как и всякая национальная литература является таковой лишь потому, что она включает в себя все произведения, созданные на языке данного народа безотносительно к их качеству. Но это чисто количественное определение литературы является по существу статистическим, не схватывающим момента развития. Как только мы попытаемся определить те же понятия национальной и мировой литературы с точки зрения ее развития, так тотчас же значительное количество национальных произведений (во втором случае – даже целых литератур) отпадает. Мы будем иметь дело преимущественно с художественно наиболее совершенными произведениями (или соответственно: развитыми литературами), причем определенным образом соотнесенными друг с другом – в их преемственности. При этом степень художественного совершенства, хотя и играет, как правило, решающую роль, сама по себе еще не гарантирует причастности к процессам развития даже общенациональной литературы, не говоря уже о всемирной. <...>

Обязательным признаком общности литературы – будь то национальной или мировой – является такая зависимость ее произведений друг от друга, которую принято называть в узком значении этого термина литературной, или контактной связью. Несколько типологически близких литератур, ни генетически, ни контактно не связанных между собою, составят ряд похожих, параллельных историй, но еще не одну общую. Такие раздельные, никак не связанные между собою литературные истории, разумеется, тоже входят в понятие «мировая литература», но только не в понятие «всеобщая мировая литература». В русло общей истории отдельные литературы входят лишь постольку, поскольку опираются на одни и те же культурные источники и вступают между собой в такие отношения, при которых достижения одной или нескольких литератур становятся достоянием всех и, следовательно, общим условием развития каждой. Разумеется, общение литератур – лишь одно из условий их совместного развития, но еще не их история. Иначе это положение можно выразить так: хотя возникновение всемирной литературы, как и национальной, обусловлено общественно-историческим развитием, но результаты этой обусловленности мы распознаем по ее следствию, каковым является литературное общение народов, которое потом само становится одной из причин поэтической эволюции и на известной ступени приводит к переходу количества в качество – к превращению накопленной массы отдельных случайных связей между различными литературами в постоянное, необходимое условие их дальнейшего прогресса и творческого состязания в целях лучшего удовлетворения эстетических потребностей человечества. <...>

Поэтому при изучении процессов формирования всеобщих литератур – зональных (например, всеславянской), региональных (предположим, всеевропейской) и всемирной – особую актуальность приобретает задача четкого определения основных понятий и терминов, которыми приходится оперировать исследователю, и прежде всего таких терминов, как «литературная связь», «литературное влияние», «контакт» и «типологическое схождение». <...>

Начнем с понятия «литературная связь», под которым чаще всего подразумевают заимствования, подражания, пародии, переводы, чтение чужих произведений, встречи писателей, критические отклики и т.д., т.е. проявление контактных отношений – прямых и опосредованных независимым обращением к какому-либо общему литературному источнику (генетическое родство). Такое обозначение контактных отношений вполне оправданно, ибо указание на их отличие от типологических схождений здесь схвачено. Но этого недостаточно. Необходимо различать понятие контактов с понятием «литературная связь», которое включает в себя, кроме контактно-генетических отношений, также и типологические схождения, причем нередко в совмещении тех и других. Последнее имеет место в тех случаях, когда мы, отмечая известное сходство произведений или путей литературного развития, не можем, однако, достоверно сказать, является ли оно следствием аналогичного решения одинаковых творческих задач или обусловлено еще какими-то контактами.

Впрочем, типологические схождения можно еще представить себе, так сказать, в их чистом виде. Контакты же вообще немыслимы вне той или иной типологической общности, идет ли речь о явном подражании или о противопоставлении идейно-творческих позиций. <...>

Здесь, однако, уместен вопрос: правомерно ли в таком случае включать в понятие «литературная связь» типологические схождения, если они предполагают отсутствие контакта между литературами? Ответ на этот вопрос зависит от того, признается ли художественная литература имманентным явлением или своеобразной формой отражения действительности¹. Если художественная литература признается своеобразным отражением реального бытия, тогда основным станет исходящее из действительности объяснение того особого способа отражения, каким художественная словесность отличается от нехудожественной. И то общее, что составляет художественность различных произведений (или литератур), в том числе контактно-генетически не связанных между собою, и есть их самая глубокая, внутренняя и необходимая связь – связь через порождающую действительность. С этой точки зрения типологические схождения и творческие «следы» контактов суть явления одной и той же природы, те же отражения реальности, различающиеся лишь тем, что одни возникают независимо друг от друга, другие – при посредстве заимствуемого опыта, своего ли, национального, или иноземного. <...>

Порочность изжившей себя теории «влияний» не может служить оправданием для отказа от oбщепринятого, причем не в одном только литературоведении, понятия, каким является «влияние». Равным образом нельзя признать основательным и тот довод, что термин «литературное влияние» не отличается конкретностью и под ним можно подразумевать самые различные явления из области литературных связей. Но в этом как раз и заключается весь его смысл и назначение: служить категорией, предельно широко охватывающей все отношения литературной зависимости. С предположения о возможности влияния, т.е. ближайшим образом еще не установленной зависимости между произведениями, писателями, литературами, начинается, в сущности, всякое компаративистское исследование, а заканчивается оно обычно констатацией отсутствия или наличия такого влияния, но уже конкретизированного в одной из форм зависимости. Именно в границах этого широкого и в то же время достаточно определенного понятия, издавна получившего название «литературное влияние», движется исследовательская мысль, и при правильном ее развитии у нас нет необходимости придумывать для него новое обозначение. <...>