Часть 3. Научная психология 447

события становятся недоступными. Парализованный пациент не способен «представить» движение в мозговых центрах по той причине, что произошло разъединение между его личностью и реальным миром.

Знаменитый Шарко, сочиняя краткое предисловие к первому (французскому) изданию текста Жане (1892), говорит читателям о том, что его бывший ученик «хотел объединить, настолько полно, насколько это возможно, медицинские исследования с философскими», однако в этих замечаниях Шарко скорее сообщает о своей собственной, становящейся все более психологической, точке зрения, чем о точке зрения Жане. На протяжении всего текста Жане критикует преждевременные попытки теоретизирования и все философские подходы к тем клиническим проблемам, с которыми он имеет дело. Каждого пациента следует рассматривать уникальным образом, а не в соответствии с некоторой чересчур общей теорией науки или с ипседиксицизмом' фЬлософа. Требуя введения понятия бессознательного, Жане связывает его с особыми симптомами, с наблюдаемым поведением пациента. Мы видим это по его обсуждению навязчивых идей:

«1-е. Эти идеи могут полностью образоваться во время приступов истерии, а затем проявиться в действиях и словах. 2-е. Во время более или менее интенсивных грез, происходящих во время сна или обычного сомнамбулизма, и часто возникающих совершенно неожиданно, навязчивые идеи проявляются полностью. 3-е. Одно из самых лучших предписаний — вынудить пациента искусственно погрузиться в состояние, подобное вышеупомянутым, — то есть вызвать искусственный сомнамбулизм... 4-е. [П]роцесс, состоящий в использовании автоматического письма, если его применение возможно, является более точным, чем все остальные»³⁹.

Однако, обратившись к недавней публикации Фрейда и Брейера об истерии, Жане обнаруживает здесь ряд недостатков — несмотря на то что авторы любезно признают приоритет Жане. Он недоволен их статьей, так как они пытаются всякое возникновение истерии объяснить способом, в действительности применимым лишь к определенным случаям, и так как они недооценивают сложность терапии:

' Ipsedixitism — от латинского ipse («сам») и dixi («сказал»).

448 Интеллектуальная история психологии

«Мы показали ранее, что ... нельзя лечить истерию ... не доходя до тех глубинных слоев мысли, в пределах которых скрывается навязчивая идея. Сейчас мы счастливы видеть, что господа Брейер и Фрейд выражают эту же мысль. Необходимо, говорят они, превратить такое провоцирующее событие в осознаваемое; выявить его полностью. [Симптомы] исчезают, когда субъект достигает ясного понимания этих навязчивых идей. Мы не верим в то, что лекарство столь просто... Лечение, к сожалению, имеет гораздо более тонкую природу»⁴⁰.

В то время, когда Жане писал эти слова, Фрейд еще не построил свою психосексуальную теорию неврозов, но идей, в большой степени ей родственных, уже было достаточно много для того, чтобы Жане обратился к якобы присущему истерии эротическому элементу:

«Эти эротические предрасположения, как мы полагаем, присутствуют в истерии в точности таким же образом, как и все возможные навязчивые идеи. Из ста двадцати наблюдений у нас набралось четыре таких, в которых оно играет роль, в целом, доминирующую. В этом нет ничего особенно странного. Эти люди, большинство из которых молоды, должны испытывать амурные страсти и сексуальные желания точно так же, как и другие люди. Пациенты, больные истерией, слышат, как люди говорят о любви, видят ее свидетельства, читают ее описания, — почему же их ум, столь готовый к восприятию впечатлений, столь послушный всем велениям, должен этому сопротивляться?.. [Щациенты очень часто говорят о возлюбленном, муже, изнасиловании, беременности и т. д. Вы не можете сейчас вложить в бред то, чего нет в вашем уме. Эти вещи сильно занимают людей такого возраста, а иногда и другого. Вполне естественно, что они должны проявиться в их грезах»⁴¹.

Мы находим в этих отрывках те самые гипотетичность и здравый тон, которых будет так недоставать в книгах и статьях Фрейда. Если Жане готов принимать факты такими, какие они есть, то Фрейд почти что с раздражением будет пытаться приспособить факты к своим теориям. Его современники уже саму манеру его изложения воспринимали как нечто совершенно ненаучное, что же касается последующих поколений, то как раз в точности эта самая манера изложения привлекла их внимание, была причиной их лояльности и даже увлечения. Фрейд часто думал о Первой мировой войне как о своего рода лаборатории, кошмарным образом ратифицировавшей его главные заявления. В определенных отношениях именно эта