Часть 3. Научная психология___________________________ 399

«Идеалистическая» альтернатива

О наследии Канта в этой главе уже кратко говорилось, но тогда мы не обращали внимание на наиболее важные направления его влияния. К ним относятся интерпретации философии Канта его непосредственными преемниками: Фихте (1762—1914), Шеллингом (1775—1854) и Гегелем (1770-1831). Все вместе они создали уникальную форму идеалистической психологии, которая все еще воздействует на развитие континентальной психологии. Мы пренебрегли этим аспектом кантовского наследия отчасти из-за того, что сам Кант мог не хотеть претендовать на это, а также из-за того, что данное движение заправлялось топливом из тех эмпирических и материалистических перспектив, которые мы только что исследовали, — заправлялось в том смысле, что этот новый идеализм был сознательным противником эмпирической и физиологической психологии. Можно предположить, что Вундт отверг эту систему потому, что она представлялась ему как не более чем «рациональная психология», возникшая из кантовской «натурфилософии» и оказывавшая только негативные влияния на научную психологию, в частности, и на естественную науку вообще.

Канту принадлежит центральная роль в возникновении немецкого идеализма, если понимать ее правильно. Несмотря на то что он отвергал субъективный идеализм Беркли, свою собственную метафизическую позицию он определял как «трансцендентальный идеализм», подразумевая под этим термином различие между реальным физическим миром материальных предметов и имеющимися или будущими знаниями об этих предметах. Предметы для Канта — это «вещи в себе», которые, как «вещи в себе», никогда не могут быть познаны эмпирически. Скорее, наше эмпирическое знание это — толкование реального мира, толкование, осуществляемое посредством чистых категорий рассудка, действующих совместно с несовершенными чувствами. «Знать» означает интерпретировать, а не просто чувствовать, но в самом акте интерпретации мы накладываем категории на объективную сущность. Разум, который это делает, не есть, «объект», и, следовательно, его никогда нельзя познать в том смысле, в каком мы познаем естественный мир. Это, безусловно, ведет к настаиванию на том, что-наука пси-

400 Интеллектуальная история психологии

хология едва ли возможна. Вундт подытожил позицию Канта таким образом:

«Кант однажды объявил психологию неспособной когда-либо даже подняться до уровня точной естественной науки. Приведенные им основания... часто повторялись в более поздние времена. Психология, говорит Кант, не может стать точной наукой, в первую очередь из-за того, что математика не применима к явлениям внутренних чувств; чисто внутреннее восприятие, в котором должны формироваться психические явления, — время, — обладает лишь одним измерением. Однако, во-вторых, она не может стать даже экспериментальной наукой, так как создаваемую ею модель внутреннего наблюдения нельзя изменять произвольным образом; еще в меньшей степени можно подвергать целенаправленным экспериментам другого мыслящего субъекта; более того, сам факт наблюдения означает изменение наблюдаемого объекта»⁴⁷.

Мы видели, что эти возражения не помешали Вундту связать свою жизнь с экспериментальной психологией. Фехнер показал, к удовлетворению Вундта, что математику, безусловно, можно применять к явлениям «внутренних чувств». Более того, каждая ветвь естественной науки необходимо изменяет свои объекты в процессе наблюдения над ними.

Если Вундт не счел кантовские возражения обоснованными, то Фихте, Шеллинг и Гегель приняли их как аксиомы. Для Фихте, опять же в кантовской традиции, сама свобода человеческой воли, противопоставленная детерминистскому характеру чисто физических процессов, раз и навсегда решает вопрос о научной психологии: таковой не может быть. Если психологию и следует создавать, то это должна быть дедуктивная, философская дисциплина, предмет которой — исследование воли и намерений личности (ego). Это ego утверждает себя посредством себя же самого, а не посредством обращения к внешним объектам. Утверждая себя, оно вынуждает природу сообразовываться с его волей, и на самом деле можно даже сказать, что оно оживляет природу посредством своей воли. Несмотря на то что эта воля свободна, духовные идеалы человеческой жизни навязывают ей ограничения в виде долга, пренебрежение которым составляет сущность греха. В этих разных элементах — в личности, навязывающей природе свой собственный характер, в трансцендентной природе долга, в свободе воли — кантовская