Форт и ватага на Кос-Арале.

Кос-Арал, по русски прибавляющийся остров, прикрывает Сыр-Дарью с моря и огибается с двух сторон устьями этой реки, из которых южное совершенно обмелело и заросло камышем и кугою. Главное-же русло севернаго устья находится между Кос-Аральскою косою и ближайшими к ней островами; фарватер идет здесь у самаго берега косы. На конце ея поместилась в 1847 году рыболовная ватага; но вскоре, вследствие моряны, ветра с моря, коса залилась и это заставило рыболовов перенести ватагу на другое место, находящееся верстах в пяти от устья. Для прикрытия ватаги и морских судов, около нея был устроен форт с гарнизоном в 50 или 60 человек из числа раимских солдат, по большей части больных, которым было полезно морское купанье. Обе шкуны прошли мимо ватаги и форта к выходу в море, где моряки и занялись перегрузкою тяжестей с Николая на Константин, продолжавшейся двое суток.

Среди безконечных мелей, по которым тащились в буквальном смысле этого слова наши шкуны, увидал я казака, ловящаго рыбу, сел к нему в будару и отправился к форту. На берегу, в нескольких шагах от места, где мы пристали, спокойно гуляло стадо серых гусей. Я спросил своего спутника что это за гуси? И он совершенно неумышленно ответил остротою: «были они вольные, да крылья подрезали, так и обрусели». Природа Кос-Арала не привлекательна. Кроме песку и камыша ничего нет. Я заметил впрочем особый вид  камыша, который стелется по земле, имеет до пяти сажен длины и своими отростками в коленах прикрепляется к почве. Устройство форта поразило меня своею оригинальностью.

Гарнизоннный инженер, разбивавший его, расчитав линию огня по числу гарнизона, придал форту фигуру треугольника, котораго каждый бок имел 20 сажен длины; тем не менее почти все постройки он поместил внутри форта. Бруствер был сделан из местнаго материала, то есть из сыпучаго песку, и обшит камышем. Казармы и все службы были построены также из камыша и небольшого количества сераго кирпича, привезеннаго, кажется, из Раима. Из этого можно судить о прочности построек и об удобстве жизни в них; впрочем, благодаря морским купаньям, цынготные здесь скоро поправлялись. Рыболовная ватага обстроена была не лучше форта. Ватага состояла из 20 работников, считая в том числе приказчиков и кормщиков, и при них находилось, кроме шкуны Михаил, несколько кочевых лодок, на которых отважные рыбаки пускались даже в открытое море. Главный предмет рыболовства составляли осетры, но попадались также сомы, замечательные по своей величине. Икра, клей и соленая рыба доставлялись в Оренбург на волах.

Кос-Аральские рыбаки.

Кос-Аральские рыбаки, прибывшие сюда из приволжских губерний, не унывали в неприютной чужой и дальней стороне и если забиралась иногда к ним на душу тоска, то запивали ее чарою зеленаго вина. Один работник разсказывал, что раз он пропил в вечер сорок рублей ассигнациями; впрочем, это произошло от того, что ему пришлось платить за сивуху едва-ли не дороже, чем в трактирах платят за донское или мадеру. При отсутствии казенной и вольной продажи спиртных напитков, рыбаки давали солдатам, получавшим казенную порцию, по четвертаку, а иногда и по полтиннику, за чарку сильно разведеннаго вина. Отдавая дань бахусу, рыбаки не забывали и прекраснаго пола, если можно назвать этим именем весьма некрасивых и не отличавшихся большою  нравственностию нищих киргизок.

Рыбаки одевали их в замысловатыя платья, сшитыя, например, из разноцветных и разноузорных платков, взятых, разумеется, у старшаго приказчика в счет жалованья. Забирая постоянно в долг и платя за все при расчете в тридорога, они конечно не могли потом вернуться на родину и оставались на Кос-Арале, пока не рушилась компания и не прекратилось рыболовство на Аральском море. Один из приказчиков компании, Николай Васильевич Захряпин, человек весьма умный, наблюдательный, отлично знавший по татарски и чрезвычайно красноречивый, но по временам сильно запивавший, разсказывал мне много курьезнаго о рыбаках. Приведу два разсказа Захряпина.

«Раз, несмотря на строжайшее запрещение приближаться к южному хивинскому берегу Аральскаго моря, мы забрались в одно из устьев Аму-Дарьи и вышли на берег. Вскоре мы увидали за камышем человека, должно быть каракалпака, спокойно накачивавшаго воду на свою пашню. В это время один из моих спутников прицелился в него и хотел уже выстрелить, но я вырвал у него ружье, сказав: «что ты делаешь?» — А что, Николай Васильевич, ведь он татарин, так отчего же его не подстрелить».

В другой раз мы вышли в море не надолго и разумеется в первые же дни рыбаки выпили всю водку и съели крупитчатые калачи, так что остались на одних черных сухарях, а ветер, между тем, не пускал нас назад в Дарью. Сижу я на одном конце палубы, а на другом собрались в кучку рыбаки и слышу толкуют обо мне. — А что, братцы, говорит один, вот уж несколько дней у нас нет ни вина, ни калачей, плохо! — Ну, коли нет провианту, кто же виноват? замечает другой. — Известно кто — начальник. — А виноват начальник, так надо его наказать, чтобы другим не было повадно. — И то надо, только как же его наказать? — Да как, камень на шею и в воду. Я сижу ни жив, ни мертв, зная, что у этих людей от приговора до дела недалеко. Вижу, подходят ко мне. — А вот, Николай Васильевич, мы к тебе. Сам знаешь окромя сухарей, у нас нет никакого провианту, ни водки, ни  калачей. Ты начальник и не заботишься о нашем продовольствии. Вот мы и порешили тебя наказать, то есть камень на шею, да и в воду. Так уж ты, Николай Васильевич, помолись Богу и приготовься к концу. — Я собрался с духом и начал им говорить: Братцы! коли я вправду виноват, то казните меня, на то ваша воля.

Только разберите сначала толком, точно ли я виноват, чтобы потом не было у вас на совести, что погубили ни за что, ни про что, человеческую душу. Вспомните, братцы, что я взял из дому всего довольно; калачей и водки хватило бы с умеренностью без малаго на две недели, а вы все съели и выпили в несколько дней. Я бы не прочь вернуться в Дарью за новой провизией, да, видите сами, ветер не пущает. На то Божья воля, а не моя вина. Судите, братцы, и решайте, как Бог положит вам на душу. — Едва я кончил свою речь, как один из рыбаков сказал: а что, братцы, ведь Николай-то Васильевич, пожалуй, и не виноват? — Да и то не виноват, отвечал другой. — Значит уж надо оставить его в покое? — Известно надо, что же нам трогать невиннаго человека. — И толпа вернулась на свое место». Впоследствии я имел случай лично убедиться в обаятельном красноречии Захряпина, когда он держал речь толпе недовольных им киргиз.