Заключение. Духовный реализм солженицына

«У него охват Толстого и дух Достоевского. Так он объединяет эти две системы взглядов, которые считались диаметрально противоположными в девятнадцатом столетии и среди критиков в настоящее время. Это и есть настоящий Солженицын»

Генрих Бёлль

В своём эссе «О социалистическом реализме», на­писанном в конце пятидесятых, Андрей Синявский задал важ­ный вопрос, который можно повторить насчёт всех совре­менных русских писателей, отказавшихся от официальной советской литературной догмы. Имея в виду уникальный истори­ческий и культурный опыт России после революции, Синявский спрашивает: «Возможно ли, чтобы все уроки, полученные нами, оказались тщетными, и все мы, в лучшем слу­чае, хотели вернуться к натуралистической школе с критическим уклоном?» Он выразил надежду, что это не так, и что «наша потребность в истине не будет мешать работе мысли и воображения».⁸⁸

В отношении Солженицына этот вопрос стоит особенно остро. С тех пор, как Евтушенко назвал его «нашим единственным жи­вым классиком», его творчество стали рассматривать в по­нятиях традиций девятнадцатого века. Но является ли его творчество простым возвратом к «натуралистической школе с критическим уклоном»? Мешает ли «потребность в истине» у Солженицына его «мысли и воображению»?

Даже самые искренние почитатели Солженицына сравнивают его с писателями девятнадцатого века не для того, чтобы показать жизненные корни его творчества, а для того чтобы похоронить его среди них.

Нам думается, что творчество Солженицына является НОВАТОРСКИМ в лучшем смысле этого слова. Вполне возможно, что Солженицын, в самом деле, синтезировал Толстого и Достоевского, и тем самым совместил противоположное, как писал Генрих Бёлль. Однако, в отличие от большинства исследователей, нам кажется, что в основе этого синтеза лежит искусство Достоевского.

Но, утверждая, что родство искусства Солжени­цына с Достоевским играет первостепенную роль, мы ни в коей мере не желаем принизить творчество Толстого. Мы не слепы к другим источникам влияния. Мы согласны с Демингом Брауном, когда он определяет твор­чество Солженицына как синтез нескольких литературных традиций русской литературы. Помимо Толстого и Достоевского, среди образцов-предшественников Солженицына называют Лескова и Тургенева, Салтыкова-Щедрина и Чехова, Мель­никова-Печерского и Бунина, Ремизова и Клычкова.

К этому списку можно добавить русских символистов и, особо, акмеистов.⁸⁹ Более того, мне уже приходилось писать, что роман «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова отличается как многоголосостью, так и признаками мениппейного жанра.⁹⁰ Профессор Браун правильно называет Солженицына «синтезатором, который отдаёт дань многим влияниям, но ещё больше добавляет своего». На другом берегу Атлан­тики Генрих Бёлль увидел этот синтез в том, что «У него охват Толстого и дух Достоевского».

Однако, в отличие от профессора Брауна и многих других, кто настаивает на преимущественном влиянии Льва Толстого, мы старались показать, что использование Солженицыным в своем творчестве полифонии Достоевского является не только существенным компо­нентом этого синтеза, но и выступает в качестве катализатора, который делает этот синтез возможным. Своим творчеством Солженицын доказал способность слышать, понимать и воспроизводить голоса героев-идеологов. И в реальной жизни он показал себя писателем, способным восприни­мать различные художественные школы и соединять их в новом синтезе.

Среди этих школ и та, которая принадлежит «описа­тельному искусству», по выражению русского эмигрантского литературоведа Константина Мочульского (1892 – 1947). Едва ли Мочульский был знаком с работами Бахтина. Тем не менее, он пришёл к тому же выводу, что творчество Досто­евского ПО СУЩЕСТВУ отличается от творчества его великих современников Толстого, Тургенева и Гончарова. Следуя за Мережковским и Вячеславом Ивановым, Мочульский называет искусство Достоевского ЭКСПРЕССИВНЫМ, в отличие от описательного искусства большинства его современников:

«Его искусство противоположно поэтике Толстого, Турге­нева, Гончарова: статике описаний и истории он предпочитает динамику событий: движение, действие, борьбу. Принципу описательности противостоит принцип выразительнос­ти (то, что он называет поэзией); эпической поэме - драму, созерцанию – воздействие.

Описательное искусство воспро­изводит существующее, направлено к чувству меры и гармонии, к апполоновскому началу в человеке; его верши­на - бесстрастное эстетическое созерцание; экспрессивное искусство отрывает себя от природы и создает миф о чело­веке: оно предоставляет слово нашему желанию и подвергает сомнению нашу свободу; оно представляет собой дионисийское начало и его вершиной является трагическое воздействие.

Первое пассивно и естественно, второе активно и носит персональный характер; одним мы восхищаемся, в другом участвуем, одно прославляет необходимость, другое утверж­дает свободу, одно в статике, другое - в динамике». ⁹¹

В своих полифонических романах Солженицын соединяет выразительный и описательный принципы, динамику и статику, дионисийское и апполоновское, драматическое и эпическое, искусство Толстого и искусство Достоевского. Он синтезирует два вида творчества, которые в девятнадцатом веке казались вза­имно исключающими. Этой цели можно достичь в полифоническом романе, легко воспринимающем черты мениппейного жанра. Имен­но такой роман позволяет Солженицыну достичь художественного синтеза.

Джордж Стайнер, в своём блестящем анализе творчества этих двух гигантов русской литературы, пишет, что Толстой и Достоевский «ока­зывают на наши умы столь сильное воздействие, ибо имеют дело с такими актуальными для современной политики ка­тегориями, что мы не можем, даже если бы хотели этого, реагировать на их творчество на чисто литературном уровне».⁹²

Это относится и к Солженицыну, которого неизбежно будут сравнивать с его двумя великими предшественниками. Стайнер признал, что русский поэт-символист, прозаик и литературный критик Дмитрий Мереж­ковский (1865-1941) «первым стал рас­сматривать Толстого и Достоевского как противоположности», но не считал их несовместимыми. Напротив, Мережковский надеялся - по словам Стайнера - что «придёт время, когда последователи Толстого и Достоевского объединят свои усилия».

«Уже находятся русские люди, которых ещё пока маловато, которые стремятся к осуществлению своей новой религиозной идеи: веры в то, что в сплаве мыслей Толстого и Достоевского будет найден символ - союз - который даст направление к возрождению».⁹³

Стайнер отнёсся скептически к возможности такого «сплава» и «союза», считая Толстого и Достоевского «безнадежно различными». Но можно надеяться, что творчество Солженицына является, по крайней мере, залогом такого «синтеза».

Если ве­ликое искусство требует какого-то названия, то творчество Солженицына вполне можно назвать ДУХОВНЫМ РЕАЛИЗМОМ. Существительное «реализм» подразумевает правдивое описание всего физического, видимого, ося­заемого, измеримого, рационального и материального, что окружает художника. Прилагательное «духовный» включает всё, что имеет от­ношение к духовной сфере – метафизическому, религиозному, невиди­мому, неосязаемому, эзотерическому и, может быть, иррациональному. Реалистическое искусство отражает всё актуальное, социальное, изменяемое и временное; духовное искусство видит во всём - постоянное, общечеловеческое, неизменное и вечное.

Одно описывает сегодняшние людские судь­бы, другое интерпретирует их sub specie aeternitatis (под знаком вечности) и превращает их в миф. Одно находит факты; другое ищет их сим­волическое значение. Одно развивается вместе с миром, другое открывает новые перспективы через проникновение в сущность, воображение, фантазию и гипотезу. Одно обеспечивает писателю твёрдую почву под ногами, другое позволяет ему парить по своей воле. Одно информирует, другое направляет. Одно основано на знании, другое на вере. Одно уходит корнями в конкретное время, страну, поколение. Другое держит в кругозоре всё человечество, прошлое, настоя­щее и будущее.

Более конкретно для русской литературы, реализм предполагает продолже­ние традиции социальной критики, а духовный - предполагает возрождение мысли Достоевского о «высшей реальности». Сое­динённые воедино, слова «духовный реализм» означают уважение к раз­личным способам восприятия одного и того же мира; но они оз­начают и художественное воплощение такого понимания. Мно­гие пытались реализовать такой синтез, достигли же этого нем­ногие. Солженицын первый из них.

Если вернуться к вопросу, поставленному Синявским, наш ответ: Нет, стремление Солженицына к истине не помешало его мысли и воображению, а, наоборот, стиму­лировало их; его творчество не является возвратом к критическому реализму, но является значительным прорывом за рамки достижений девятнадцатого века.