1928, № 34, 35). Идеи книги о Наполеоне

входят в концепцию <Третьего Завета>, пропо-

ведовавшуюся М. еще в петербургский период.

Судьба мира, согласно этим идеям, высказан-

ным еще в XII в. итальянским монахом Иоахи-

мом флорским, проходит через три основных

этапа: период Бога-Отца, Творца Ветхого Заве-

та, когда жизнь определяется законом (госпо-

дин и раб): период Сына Божьего Христа (отец

и дитя), длящийся и поныне: в грядущем откро-

ется <Третий Завет> - Царство Духа, когда

жизнь будет проходить в полной любви и ин-

тимности. Наполеон для М. - <последнее воп-

лощение бога солнца, Аполлона>. Атлантида и

Апокалипсис - это конец первого человечест-

ва и конец <Второго Завета>. Наполеон - <че-

ловек из Атлантиды> и <апокалипсический

Всадник> одновременно. Он послан в мир, го-

ворит М., чтобы сказать людям: <Может быть,

скоро конец>. Философский смысл романа, его

<метаисторическое значение> (М.Цетлан) оп-

ределяются обращенностью к настоящему, к

тому, что переживала Россия в ту пору. Книга

писалась с неизбывной думой о русской рево-

люции, о катастрофе 1917, после которой <бе-

сы революции> установили в стране <красный

террор>. М. говорил о своих исторических про-

изведениях: <Большинство считает, что я исто-

рический романист: и это глубоко неправильно;

в прошлом я ищу будущее... Настоящее кажет-

ся мне иногда чужбиною. Родина моя - про-

шлое и будущее>.

Среди религиозно-философских сочинений

М., написанных в годы эмиграции, выделяются

три небольших исследования: <Павел. Авгу-

стин> (Берлин, 1936), <Св.Франциск Ассиз-

ский> (Берлин, 1938) и <Жанна д'Арк и Третье

Царство Духа> (Берлин, 1938) под общим за-

главием <Лица святых от Иисуса к нам>. Отме-

чая, что подход М. к фигуре Франциска Ассиз-

ского не реально-исторический, а историко-фи-

лософский, П.Бицилла утверждал: <Цель авто-

ра - указать место Св.Франциска не в истории

Европы, а в <вечной>, <идеальной> истории>.

Посмертно на французском языке издана

трилогия М. <Реформаторы>, оконченная неза-

долго до 2-й мировой войны; <Luther> (Париж,

1941), <Calvin> (Париж, 1942), <Pascal> (Па-

риж, 1941). На русском языке трилогия вышла

в Нью-Йорке в 1991. Незадолго до смерти М.

завершил свою последнюю трилогию об <ис-

панских тайнах>: <Санта Тереза Испанская>

(Возрождение, 1959, № 92, 93), <Св. Иоанн

Креста> (НЖ, 1961, №64, 65; 1962, № 69) и

<Маленькая Тереза> (Ann Arbor, 1984).

Характеризуя значение М. для русской ли-

тературы, Адамович писал: <Влияние Мереж-

ковского, при всей его внешней значительно-

сти, осталось внутренне ограниченным. Его ма-

ло любили, мало кто за всю его долгую жизнь

был и близок к нему. Было признание, но не

было порыва, влечения, даже доверия, - в вы-

соком, конечно, отнюдь не житейском смысле

этого понятия. Мережковский - писатель оди-

нокий>. Еще резче оценивал М. в своей лекции

в берлинском Русском научном институте

29.6.1934 И.Ильин'. <Психология, психика, це-

лостный организм души совсем не интересует

Мережковского: он художник внешних деко-

раций и нисколько не художник души. Душа

героя есть для него мешок, в который он нава-

ливает, насыпает все, что ему, Мережковско-

му, в данный момент нужно и удобно. Пусть

читатель сам переваривает все, как знает... За-

мечательно, что читателю никогда не удается

полюбить героев Мережковского - Мереж-

ковский не вчувствуется в своих героев, не

вчувствует в них и своих читателей: не любя

показывает нелюбимое и не вызывает к нелю-

бимому никакой любви>. О том же еще в 1915

писал В.Розанов, близко знавший М. и оставив-

ший воспоминания о нем в книге <Мимолет-

ное>: <...мне кажется иногда (часто), что Ме-

режковского нет... Что это - тень около друго-

го... Вернее - тень другого, отбрасываемая на

читателя... О, как страшно ничего не любить,

ничего не ненавидеть, все знать, много читать,

постоянно читать и, наконец, к последнему не-

счастию, - вечно писать, т.е. вечно записывать

свою пустоту и увековечивать то, что для вся-

кого есть достаточное горе, если даже и созна-

ется только в себе. От этого Мережковский

вечно грустен>.

М. был противником всех форм тоталита-

ризма. Его философия духовной свободы как

основы Царства Божия на земле (<Третьего За-

вета>) делала для него невозможным сотрудни-

чество с большевизмом или с нацизмом. Он

надеялся на взаимное уничтожение этих двух

зол. В радиоречи, произнесенной после нападе-

ния Гитлера на СССР, М. остался верен себе и

повторил то же, что писал с 1920 о больше-

визме как абсолютном зле и необходимости

крестового похода против большевизма, к чему

он в свое время призывал Пилсудского и Папу

римского, <Большевизм никогда не изменит

своей природы, как многоугольник никогда не

станет кругом, хотя можно увеличить до беско-

нечности число его сторон... Основная причина

этой неизменности большевизма заключается в

том, что он никогда не был национальным, это

всегда было интернациональное явление; с пер-

вого дня его возникновения Россия, подобно

любой стране, была и остается для большевиз-

ма средством для достижения конечной цели

- захвата мирового владычества>. Не случайно

Гиппиус закончила свою книгу о М. словами,

что М. и она <были и в начале, и в конце, и

всегда <за интервенцию>. Писатель верил, что

духовное начало, культура и разум, планомерно

уничтожавшиеся большевиками, возвратятся в

Россию. Он был убежден, что именно поверг-

нутая в кровь Россия духовно возродится и на-

чнет <спасение мира>, которое другие народы

завершат.

Соч.: Избр. статьи. Мюнхен, 1972.

Лит.: Бахтин Н. Мережковский и история // Звено,