2. Эпистемология и психология

Фундаментальное преобразование познания-состояния в познание-про­цесс привело к тому, что вопрос об отношении эпистемологии к психоло­гии развития, или психологическому формированию понятий и операций, должен был быть поставлен в совершенно новых терминах. В истории классических эпистемологии только эмприцистские течения использова­ли данные психологии, да и они довольствовались весьма поверхностны­ми психологическими представлениями.

Причины последнего кроются, очевидно, в следующем: если нужно было представить знание единственно как «опыт», то требовался ана­лиз того, что же такое опыт; таким образом возникали перцепции (вос­приятия), ассоциации и привычки, т.е. психологические процессы. Но по­скольку философы-эмпирики, сенсуалисты и другие родились задолго до появления экспериментальной психологии, то им приходилось ограни­чиваться обыденными представлениями, предлагая по большей части их спекулятивное описание. К сожалению, они не смогли увидеть, что опыт – это всегда ассимиляция в определенные структуры, и не смогли перейти к систематическому исследованию ipse intellectus¹. Что касается эпистемологии платоновского типа, рационалистических или априористских, то каждая из них утверждала, что нашла некое фундаментальное средство познания, находящееся вне опыта, стоящее над ним или предшествующее ему. Эти доктрины в силу своей общей спекулятивной ори­ентации, подробно характеризуя свойства, приписываемые данному средству (воспоминание Идей, универсальная сила Разума или одновременно предварительный и необходимый характер форм a priori), прене­брегали верификацией того, действительно ли оно находится в распоря­жении субъекта. Здесь, однако, хотим мы того или нет, мы имеем дело с вопросом фактическим. В случае платоновского воспоминания Идей или универсального Разума этот вопрос является относительно простым: прежде чем наделять этими «способностями» все нормальные человече­ские существа, их надо было бы исследовать, и это исследование, несо­мненно, привело бы к выявлению тех трудностей, с которыми неизбежно сталкиваются подобные гипотезы. В случае форм a priori анализ фактов является более сложным, поскольку необходимо исследовать не содер­жание сознания субъектов, а его предварительные условия, но тогда, со­гласно данной гипотезе, психолог вынужден будет пользоваться формами a priori, как предварительным условием своего исследования. Остается, однако, история во всех ее измерениях (история науки, социогенез и пси­хогенез) и, если гипотеза верна, то она должна быть подтверждена уже не

189

в интроспекции субъектов, но в исследовании результатов их интеллекту­альной деятельности. Такое исследование показывает, что предваритель­ные и необходимые условия должны быть разведены, так как если всякое познание, а тем более всякий опыт, и предполагает наличие некоторых предварительных условий, то последние не обнаруживают с самого нача­ла логической или внутренней необходимости, и если многие формы по­знания и приводят в конце концов к необходимости, то она находится от­нюдь не в исходной точке развития.

Короче говоря, все эпистемологии, в том числе антиэмпиристского толка, поднимают вопросы, нуждающиеся в фактической проверке; они таким образом исходят из тех или иных имплицитных психологических предпосылок, но без их настоящей верификации, совершенно необходи­мой с точки зрения серьезной методологии. Если сказанное верно в отно­шении статических эпистемологии, то оно верно a fortiori¹ в отношении теорий познания-процесса. Действительно, если познание всегда нахо­дится в процессе становления и заключается в переходе от состояния меньшего знания к состоянию его большей полноты и эффективности, то нужно познать это становление и исследовать его с возможной тщатель­ностью. Следует учитывать, что это становление представляет собой определенное закономерное развитие: поскольку ни в какой области по­знания не существует абсолютного начала, постольку развитие должно быть рассмотрено с самых первых его стадий. Эти стадии, разумеется, возникли на основе предшествующих условий (известных или неизвест­ных), что таит в себе опасность бесконечной регрессии (т.е. обращения к биологии). Однако основная проблема состоит в нахождении закона про­цесса познания, а так как конечные стадии (т.е. конечные в настоящее время) здесь так же важны, как и первые известные, поэтому исследуе­мый отрезок развития позволяет прийти к более или менее полным реше­ниям, возможным тем не менее только при условии соединения историко-критического метода с психогенетическим анализом.

Таким образом, первая задача, которую ставит генетическая эписте­мология, заключается в том, чтобы, если можно так выразиться, отнес­тись к психологии серьезно и попытаться верифицировать вопросы, под­нимаемые эпистемологическими теориями, заменив спекулятивную или имплицитную психологию контролируемыми исследованиями (речь идет о том, что можно назвать контролем в научном смысле слова). Потреб­ность в таком контроле сегодня стала особенно настоятельной. Можно лишь удивляться тому, в какой степени наиболее яркие преобразования научных понятий и структур в современной науке соответствуют (если обратиться к исследованию психогенеза этих же понятий или структур)

190

обстоятельствам или особенностям, делающим возможным их развитие в психогенезе. Мы приведем примеры подобных совпадений, относящиеся к пересмотру понятия абсолютного времени (так как уже с самых ранних этапов развития длительность рассматривается в связи со скоростью) или к истории геометрии, поскольку уже на начальных стадиях топологи­ческие интуиции предшествуют метрическим представлениям и т.д. Одна­ко прежде необходимо более подробно остановиться на методах генети­ческой эпистемологии.