3. О практическом значении теоретического естествознания1

Одним из важнейших издавна был вопрос о значении результатов теоретического исследования природы для практики. Он занимал Платона и Аристотеля, стоиков, эпикурейцев и скептиков, средневековых мыслителей. Не раз этот вопрос поднимался и в более поздние времена. Так, Кант, критикуя позицию многих своих современников, считавших теоретические изыскания бесполезной, роскошью ума, написал в конце 18 в. работу, в которой опровергал истинность поговорки «Может быть, это и верно, в теории, но не годится для практики».[См.:17] Сейчас представляется странным, что всего лишь 200 лет назад кто-то сомневался в практической значимости теоретических построений. Сама практика последующих лет привела к тому, что знаменитый афоризм «Нет ничего практичней хорошей теории» потерял свою первоначальную парадоксальность и воспринимается теперь почти как аксиома. Вопрос о практической полезности или бесполезности естественнонаучных теорий можно считать решенным: они, конечно же, полезны. Однако, вопрос, чем именно они полезны, остается открытым, поскольку до сих пор не очень ясно, каким образом истинное знание о материальных объектах способно помочь успешной практической деятельности с ними.

Из истории культуры хорошо известно, что до середины 19 в. влияние теоретических знаний о природе на практику было ничтожно малым или вообще отсутствовало. [См.:15] Еще меньше руководствовались естественнонаучными теориями создатели материальной культуры Древнего Востока, античности и средневековья; что не помешало им строить гигантские здания, мосты, чрезвычайно сложные по конструкции парусные корабли. Только на рубеже 18-19 вв. Г. Монж изобрел способ вычислять точные размеры проектируемых сооружений, изображая их в трех проекциях, а тем самым использовать при инженерных расчетах теорию сопротивления материалов, основательно разработанную к тому времени. До этого мастера руководствовались исключительно своей интуицией, опытом и весьма приблизительными эскизами будущих построек, включая готические соборы.¹ Уже в наши дни без тщательно проработанных проектов и расчетов строил свои фантастические здания А. Гауди. Чем же объяснить удивительные практические успехи древних и многих современных мастеров, не имевших достоверных теоретических знаний о предметах, с которыми они действовали?

Можно, конечно, предположить, что для их мастерства вполне достаточно приблизительных эмпирических знаний о природе. Сейчас в условиях высокотехнологичного производства этих примитивных знаний уже недостаточно. Ясно же, что для создания ядерного и тем более термоядерного реактора нужны более, основательные естественнонаучные знания, чем те, которые имел, скажем, средневековый печник. Но почему, имея знания о природе более достоверные, чем эмпирические, мы не можем создать дамасскую сталь, а средневековые ремесленники ее изготавливали? Может быть, их знания более соответствовали действительности, чем современные теоретические? С этим мы не можем согласиться, ибо подобный вывод просто неверен. Но мы обязаны согласиться с тем, что теоретические знания о законах природы сами по себе не являются руководством для практической деятельности людей и именно поэтому обладание ими не гарантирует успех в осуществлении практических замыслов, даже самых простейших. Для того, например, чтобы испечь хлеб, вовсе не обязательно знание биохимических и теплофизических теорий, объясняющих процессы, протекающие при его изготовлении. Знаток же этих теорий далеко не всегда способен приготовить тесто и превратить его в хлеб, но лишь в том случае, если он знает, как это сделать, как следует обращаться с природными веществами и управлять природными процессами.

Почему же ученый-теоретик зачастую не знает того о предметах и явлениях природы, что знают или знали даже безграмотные люди? Почему все расширяющиеся и углубляющиеся теоретические знания о природных процессах не способны компенсировать утерю (может быть, безвозвратную) знаний, которыми располагали многие древние и не очень древние мастера?

Чтобы ответить на эти вопросы, нужно более подробно рассмотреть сущность теоретического естествознания. При этом мы должны, хотя бы на время, отказаться от представления, вытекающего из противопоставления теоретического знания эмпирическому, что едва ли не главной отличительной чертой теоретического знания оказывается его рациональный характер и абстрактный способ выражения. Правда, сделать это очень трудно, ибо подобное понимание теоретического знания настолько прочно вошло в наше сознание, что мы теперь недоумеваем, встречая иные позиции, диктующие иное понимание его сути.

Так, в классификации наук Х. Вольфа, долгие годы служившей основанием для учебных программ немецких университетов, наряду с рациональными теоретическими науками (что само по себе для нас непривычно: разве рациональное и теоретическое знание – не одно и то же?) встречаются еще более непривычные для нашей системы представлений эмпирические теоретические науки. Недоумение от такой противоестественной, казалось бы, конъюнкции эмпирического и теоретического несколько уменьшится, если мы вспомним, что в соответствии с традицией, восходящей еще к Аристотелю, Вольф считал, что предметом теоретического знания могут быть лишь объекты, способ существования и изменения которых не зависит от чьего либо произвола. Причем теоретическим знание будет независимо от того, каким образом – рациональным или эмпирическим путём – оно получено, а его антитезой может быть лишь знание практическое – об объектах, возникающих, существующих и изменяющихся благодаря деятельности людей. Так, к эмпирическим теоретическим наукам он относил теоретическую физику, а к эмпирическим практическим – ремесло и экспериментальную физику. ¹

Возможно, такое понимание теоретического знания, вытекающее из его противопоставления знанию практическому не так, уж и устарело, несмотря на то, что оказалось вытесненным около 100 лет назад иной его трактовкой, диктуемым оппозицией «теоретическое – эмпирическое». Эта оппозиция удобна при объяснении некоторых особенностей научного познания, но совершенно не годится для решения вопроса о значении теоретических знаний о природе для практики, поскольку оставляет его вне сферы своего рассмотрения. Между тем, теоретическое знание есть результат мыслительной деятельности, отличной от деятельности практической и по своим основным целям, и по средствам их достижения.

Объектом теоретического естествознания является природа, под которой в настоящее время понимается прежде всего часть действительности, существующая и изменяющаяся независимо от человека и тем более от сверхъестественных сил. Главной целью теоретического познания природы, начиная с античности, было и остается выяснение условий, благодаря которым самостоятельно возникают, изменяются и уничтожаются предметы и явления материального мира. Большая же часть практических целей людей состоит в придании этим предметам и явлениям, таких свойств, которые никогда бы не возникли в природе сами собой без участия человека. Для практического успеха человеку важно знать, какие действия он должен предпринять, чтобы его цели оказались достигнуты. Но в теоретических положениях естественных наук эти знания не содержатся, а результатом естественнонаучного эксперимента подобные знания могут стать лишь случайным образом.

В советской (да и не только в советской) литературе порой излишне преувеличивалась практическое значение естественнонаучного экспериментирования, трактуемого как продолжение и обобщение повседневной предметно-практической деятельности людей. В границах оппозиции теоретическое-эмпирическое сложилось устойчивое представление о познавательно практических возможностях научного эксперимента, которое можно вкратце изложить следующим образом: человек – существо деятельное; его деятельность направлена на практическое преобразование предметов природы, в ходе которого перед человеком открываются их скрытые прежде свойства. Ещё Ф. Бэкон заметил, что «природа вещей лучше выражается в состоянии искусственной стесненности, чем в собственной свободе».[8;80]

В рамках излагаемой концепции предполагается, что вначале действия людей с предметами были случайными и хаотичными; такими же случайными, связанными с конкретными условиями этих действий оказывались и приобретаемые знания, эмпирические знания; затем, в связи с углубившимся разделением труда, появляются ученые, которые, руководствуясь рациональными соображениями, проводят целенаправленные систематические действия с предметами (эксперименты). В русской научной терминологии, складывавшейся под влиянием политических реалий 17-18 вв., эти действия получили название «опыта», или испытания природных объектов в специально устроенных пыточных камерах (лабораториях), где с помощью особых пыточных инструментов (приборов) выпытывают у объектов природы их сокровенные тайны. Людей, занимающихся такого рода деятельностью, стали называть естествоиспытателями, а получаемые ими знания, очищенные от случайных обстоятельств, имеющих отношение к личности самого естествоиспытателя, к индивидуальным особенностям испытуемой вещи, к месту и времени проведения опыта, способных в силу этого быть выраженными в абстрактных понятиях и не менее абстрактных схемах, принято называть теоретическими. Поскольку теоретическое знание появляется в результате практической деятельности (производственной или экспериментальной) постольку возникает возможность для интерпретации его как знания о возможных практических действиях (или операциях) с предметами, выраженного в обобщенном виде и способном к тиражированию в массовом производстве.

Данная убедительная, на первый взгляд, схема взаимоотношений естественнонаучного эксперимента и практики страдает, одним существенным недостатком: в ней игнорируется серьезное отличие научного эксперимента от технологического. Технологическое экспериментирование действительно родственно производственной деятельности ремесленника, агрария, алхимика по проверке эффективности открытого или расшифрованного наконец рецепта. Технолога (будь это средневековый умелец, современный инженер или экспериментатор сфере hi-tech), а не ученого-теоретика интересуют операции, с помощью которых может быть осуществлен практический замысел. Осуществляя производственный или лабораторный эксперимент, он ставит перед собой цель не изучения природных процессов и не подтверждения или опровержения теоретических положений, но проверки своих предположений о возможных или оптимальных действиях для достижения практического результата. Знание об этих действиях рационально, оно может быть зафиксировано абстрактными понятиями, схемами и символами, не превращаясь от этого в теорию, например, в виде технологической карты. Именно технологическая карта, а не естественнонаучная теория является обобщенным операциональным практическим знанием.¹ Считать иначе, значит предполагать, что теоретик не знает о мире ничего, кроме действий, совершаемых экспериментатором (хотя на самом деле он не знает большей части этих действий). Это значит предполагать, что экспериментатор не способен обобщить и выразить свои действия в абстрактной форме (хотя на самом деле он именно этим и занимается, описывая замысел эксперимента и протоколируя свои действия).²

Игнорирование отличия естественнонаучного эксперимента от технологического приводит к отождествлению пути достижения теоретического знания с самим знанием, пытки – с выведанной тайной. Основная цель естественнонаучного эксперимента – представить «естественные» процессы, связи и свойства исследуемых объектов в «чистом» виде, то есть исключив по возможности все посторонние влияния на них, особенно те, которые исходят от человека и созданных им приборов. И лишь случайно при достижении этой цели могут быть открыты (причем не теоретиком, а экспериментатором) новые приемы действий с предметами, облегчающими людям осуществление их практических замыслов. Научно-теоретическое экспериментирование, например, с порошком «пепси-кола» способно выявить составляющие его природные элементы, но не способ их получения и соединения.

Другой важнейшей целью теоретического познания природы, о достижении которой мечтает каждый ученый, является открытие закона природы и название его своим именем. Законы природы (термин впервые ввел Декарт по аналогии с регулятивами общественной жизни) очерчивают сферу необходимости, где произвол человека не имеет никакого значения, где все происходит и обязательно произойдет так, а не иначе, независимо от того, хочет этого кто-либо или нет. В практической же деятельности человек стремится самым серьезным образом повлиять на свое будущее и поэтому создает объекты и вызывает, к жизни явления, которые без его решения и волевых усилий могут либо вообще не появиться, либо появиться не в том месте и не в то время, какие он сам считает нужными. Для осуществления этих далеко идущих целей ему важно знать, какие объекты он может создать, какие явления может вызвать по своему произволу, а главное – что нужно для этого делать. Но исследование этих возможностей не входит в круг задач, решаемых теоретическим естествознанием, и, обращаясь к нему, человек находит лишь законы природы, переступить которые он бессилен. Они, подобно почти всем юридическим законам, разрешают делать все, что ими не запрещено, но не говорят, что именно можно делать.

Из законов теоретической механики принципиально невозможно вывести все конструкции и механизмы, которые в будущем могут оказаться полезными человеку. Но этого указания и не следует ожидать от ученого-теоретика, главная цель которого – достижение истины независимо от того, полезна она или бесполезна. Для успешной же практической деятельности человеку важно знать, какие свойства предметов, какие явления природы полезны ему, а какие вредны и могут помешать удовлетворению его потребностей, насколько хорошо создаваемая им вещь будет служить его запросам. Между тем ученый-естественник озабочен лишь доказательством соответствия своих выводов действительности, а вовсе не доказательством их соответствия многообразным существующим и всем будущим практическим потребностям людей.

Сопоставление только этих важнейших целей теоретического и практического видов деятельности позволяет сделать вывод, что результаты теоретического познания природы дают знание о том, что существует на самом деле, почему оно существует необходимым образом, но не является проектом будущего, которого может и не быть, если оно перестанет соответствовать представлениям людей об их потребностях или у них не достанет воли для их реализации. Не являются они и программами осуществления этих проектов. Теоретическое естествознание, по целям, которые стоят перед ним и достигаемым результатам принципиально не может быть тем родом знания, которым люди непосредственно руководствуются в своих практических действиях. Вместе с тем бессмысленно отрицать, что теоретическое знание раскрывает перед человеком новые горизонты его практической деятельности и в значительной степени обеспечивает успех в реализации практических замыслов. Что же пред-ставляет собой это знание о предметах и явлениях природы, без которого невозможно осуществление практических целей, а самые блестящие теоретические построения оказываются порой бесполезной игрой ума?

Ответ на этот вопрос состоит в следующем. В своих практических действиях с предметами природы люди непосредственно руководствуются особого рода знанием – знанием о том, какие явления, вещи и их свойства могут способствовать или препятствовать достижению поставленной цели, каким образом можно действовать с вещами, чтобы они приобрели свойства, которые никогда не возникли бы сами собой, естественным образом. Этот древнейший и чрезвычайно богатый род знания, которым люди пользовались задолго до возникновения каких-либо естественнонаучных теорий и продолжают пользоваться сейчас, можно назвать «практическим естествознанием». Практическим – потому, что оно существует в форме предписаний, рекомендующих одни практические действия и предостерегающих от других. Знанием – потому, что в отличие от рефлекторных трудовых навыков и умений оно осмысленно, может быть выражено в понятиях и передано с помощью устной или письменной речи.¹ Естествознанием — потому, что эти предписания касаются предметов и явлений природы (как первой, так и второй), но совершенно ничего не говорят о способах воздействия на сознание отдельных людей, социальных групп и общества в целом. Наконец, Практическое естествознание, многие тысячелетия существовавшее и совершенствовавшееся независимо от теоретического, в настоящее время тесно переплетено с ним. Тем не менее, оно сохранило свою самостоятельность и обособленность. Теоретические выводы фундаментальных наук публикуются по большей части в открытой печати. Современная разновидность практического естествознания, называемая know how (знаю как) является, как правило, объектом коммерческой тайны.

Теоретическое и практическое естествознание дают знание об одних и тех вещах, явлениях и процессах, но с разных сторон. Так, теоретическое естествознание раскрывает в объекте то прочное, устойчивое, инвариантное, что составляет, сущность, имманентно присущую ему природу (естество), определяющую способ его существования и естественного изменения до тех пор, пока он существует. Можно уничтожить объект, но нельзя уничтожить его природу; можно изменить природу объекта, но тогда это будет уже иной объект. Практическое же естествознание раскрывает объекты с пластической стороны, способной к самым разнообразным трансформациям вплоть до превращения одного объекта в другой. Скажем, песок, рассматриваемый через призму теоретического естествознания, – это продукт выветривания горных пород вулканического происхождения, характеризующийся определенной плотностью, химическим составом его частиц и их кристаллической решеткой. Тот же самый песок, но рассматриваемый уж через призму практического осмысления, представляет собой материал, который можно получить дроблением кварцевых глыб вручную или с помощью машин, добыванием его в карьерах; песок можно использовать для различных нужд, например, для детских игр или приготовления строительных растворов, для торможения машин или порчи оружия, из него можно сделать стекло, а уж из стекла – линзы для оптических приборов, хрустальные графины, обычные стаканы. И так – до бесконечности. Никто не знает, для каких практических целей и с помощью каких действий будут использовать песок наши потомки.

Казалось бы, не так, уж трудно дать ответ на вопрос о значении теоретического естествознания для практического, поскольку они дополняют друг друга. Однако образ мира, возникающий при теоретическом рассмотрении объектов, почти несовместим с его образом, возникающим при практическом рассмотрении их пластических свойств этих же объектов, изменение которых зависит от человеческого произвола. Различие этих образов в какой-то мере объясняет, почему так долог бывает путь от научного открытия до его практического использования. В традиции, идущей от древних греков, которые впервые теоретическую деятельность обособили от практической, два эти образа выступают антагонистами. Мы знаем, как практически можно догнать черепаху, но догнать ее теоретически не удается уже 2,5 тысячи лет. Стремление преодолеть этот антагонизм чаще всего приводило не к синтезу образов мира, а к вытеснению одного из них и признанию оставшегося единственно возможным. Если побеждал теоретический взгляд на мир, то все объекты, даже созданные руками человека, рассматривались как необходимые результаты стихийного действия природных законов, исключающие в силу своей необходимости возможность иных практических решений. Практическое значение теоретического естествознания сводилось почти исключительно к примирению с судьбой «мыслящего тростника» Б. Паскаля.

Если побеждал практический взгляд на мир, то все объекты, даже возникающие сами собой, считались следствиями целенаправленной сознательной деятельности. Все вещи, явления, процессы в практическом мире – результат чьего-либо искусства, человеческого либо божественного. Мир практического естествознания является магическим и волюнтаристским. В этом мире необходимость – это не препятствие, которое невозможно обойти или преодолеть каким-либо иным образом, а средство, без которого трудно обойтись; в этом мире достижима любая цель и нет непреодолимых препятствий: даже действия, приносящие успех, не являются чем-то окончательным, поскольку одна и та же цель может быть достигнуты разными средствами. Знание здесь – это знание целей и средств их осуществления, а неудачи объясняются не наличием каких-то объективных ограничителей (например, законов природы), а незнанием нужных действий или собственным неумением, злокозненным или оберегающим влиянием чужой воли и слабостью своей, а также недостатком веры в осуществимость задуманного.

Разумеется, подобный исключительно практический взгляд на природу в чистом виде мог существовать только на очень ранних ступенях человеческого сознания. У наших современников, вовлеченных благодаря полученному образованию в культуру теоретизирования, сугубо практическое воззрение на природные явления в большей или меньшей степени корректируется противоположным их толкованием. Тем не менее, именно практическое прочтение этих явлений долгие века было господствующим в европейском мышлении, пытавшимся примирить теоретические выводы о неизбежности всего совершающегося с практическим знанием своей свободы в определении будущего и значения воли для его реализации. Но даже после того как в Новое время теоретическое естествознание заняло подобающее ему место, рецидивы волюнтаристского воззрения на природу и мир в целом в современных учениях (философия жизни, прагматизм) находят мощный отклик по обе стороны Атлантики.

Этот отклик говорит о том, что подлинного примирения между теоретическим и практическим образами природы достичь не удалось. Не удалось этого сделать и Канту, который первым в европейской философии увидел пропасть, разделяющую теоретический мир, где господствует необходимость материальных действующих причин, возможны случайности, но нет места для свободы, а потому бессмысленны жалобы и угрозы, лесть и волевая решимость изменить что-либо, и мир практический, где главенствующее положение занимают цели, средства и свобода воли. Однако Кант, хорошо понимая противоположность теоретического и практического образов мира, полагал, что «правила умения» (технические императивы), т. е. «практические правила поведения» с вещами, непосредственно вытекают из теоретического познания природы. Этот вывод во многом был обусловлен его историко-научной концепцией, согласно которой успехи нового математического естествознания он справедливо связывал с отказом от телеологической трактовки явлений природы, утвердившейся со времен Платона и Аристотеля. Он считал телеологическую физику древности и средневековья прямым следствием того, что «разум» как практическая познавательная способность, вырабатывающая «правила поведения», превысил свои полномочия и занялся познанием природы, законы которой доступны лишь «рассудку».

Но, протестуя против телеологического подхода к познанию природных явлений и пропагандируя новое естествознание, Кант не заметил, что телеология имеет право на существование не только в мире нравственных законов и в прагматической деятельности «благоразумных» искателей личного счастья, в исследовании живых организмов, но и в неорганическом мире. Он игнорировал целесообразность «правил умения» искусных мастеров и, противореча своим собственным взглядам на нее как на результат практического понимания мира, несовместимого с теоретическим, утверждал, что эти «правила» являются прямым следствием знания законов природы. Кант полагал их аналогами «практических предписаний», имеющихся в математике (как построить окружность или сделать то или иное вспомогательное построение, нужное для доказательства теорем). Полезность этих построений он принимал за их необходимость, тогда как они являются практическими изобретениями, а потому и не единственно возможными (окружность можно получить и путем вращения радиуса, и путем умножения до бесконечности числа сторон правильного многоугольника).¹

Связь между знанием «законов природы» и знанием «правил умения» не является все же дедуктивной, как это считал Кант, а практическое значение теоретического естествознания не заключается, как уже отмечалось, в составлении проектов, исследовании полезности природных явлений и открытии новых способов для реализации практических замыслов. Однако, познавая причины самостоятельного возникновения, изменения и превращения друг в друга вещей, явлений и процессов, теоретик способен до некоторой степени, возрастающей с открытием каждого нового закона природы, прогнозировать последствия вторжения создаваемых человеком объектов в систему естественных связей как для самих этих объектов, так и для природной среды, Но поскольку каждый из таких объектов вторгается в бесконечное число новых для него связей и отношений, постольку окончательную проверку правильности принимаемых решений можно осуществить лишь после практической реализации проекта, либо в результате технологического эксперимента, например, испытаний нового летательного аппарата.

Tеоретическое естествознание, oткрывая законы природы, позволяет судить о границах, в рамках которых возможны успешные практические действия с помощью имеющихся материальных средств. Иными словами, теоретическое естествознание способно играть экспертную функцию при определении осуществимости или неосуществимости практических замыслов. Правда, эта функция ограничена изобретательностью людей, способных придумать бесконечное число вариантов манипулирования материальными объектами, и то, что было невозможно при одном способе действий с ними, становится возможным посредством иных «правил умения». Так что, и здесь последнее слово при решении вопроса о выполнимости замысла остается за практикой. Может быть, именно смутное понимание неокончательности приговоров теоретического естествознания побуждает некоторых изобретателей даже в наше время к созданию все новых проектов «вечного двигателя».

Ученый-естественник в поисках истины и приемов ее доказательства открывает в материальном мире все новые объекты, явления и эффекты, которые со временем становятся материалом для практического переосмысления с точки зрения их полезности, как это случилось с электромагнитными волнами, открытием делимости атомов и т. п.

Если к прогностической и экспертной функциям, к функции поставщика исходного материала для практического естествознания добавить еще и мощное влияние на духовную культуру во всех ее проявлениях, то этим, пожалуй, и ограничивается практическое значение теоретического естествознания. Стоит отметить, что практический успех вовсе не является критерием истинности теоретического знания, но лишь критерием большей эффективности принятого практического решения по сравнению с другими: практическое измерению суммы углов треугольника или трехразовое переливанию жидкости из конуса в цилиндр с той же высотой и тем же основанием ничуть не доказывают истинность соответствующих теорем. И не следует ожидать, а тем более требовать от ученого-теоретика указаний, что и как надо делать: сочетание теоретических и практических интеллектуальных способностей в одном человеке – чрезвычайно редкое явление. Достаточно того, что теоретик способен принести в мир новую истину. Без культа истины современному человечеству так же трудно обходиться, как и без изобретательности практиков, берущих на свои плечи тяжесть окончательного решения того, каким станет будущее.