1. О властолюбии (к иррациональному в человеке)1

О властолюбии первым стал писать Платон. Он (вслед за Эмпедоклом и в противоположность Гераклиту) считал любовь тем созидательным началом, что превращает двуногое животное без перьев в человека, который благодаря своей тяге к прекрасному способен подняться над естественными потребностями, одинаковыми у всех животных, и создать свой искусственный мир. Платона интересовала прежде всего любовь к мудрости, особенности которой он выявлял, не только описывая признаки философии и философов, но и сравнивал её с другими видами любви. Какие-то из них он описывал более подробно, на другие же только указывал, полагая их в отличие от философии не заслуживающими особого внимания. Наряду со сребролюбием и честолюбием Платон выделял и властолюбие – достаточно новое явление в эллинском мире, но уже хорошо известное в те времена благодаря многочисленным тиранам и кандидатам в них. Платон полагал, что властолюбие – это особая разновидность честолюбия – знакомая эллинам с древнейших времён родоплеменного общежития страсть к почестям, которая в отсутствие свобод, прав и правоохранительных органов культивировалась в качестве мощнейшего регулятора индивидуального поведения наряду с боязнью насмешек со стороны противоположного пола. Платон, в силу кажущейся очевидности, не исследовал специально того, как объединяются в единое целое – любовь и власть, но если использовать его терминологию, то по аналогии с философами по природе, можно говорить и о природных сребролюбцах, честолюбцах и властолюбцах.

Русское слово любовь многозначно: русские могут любить невесту и кисель, но не любить свекровь и кашу. А, например, у англичан так не получится: у них для обозначения любви к людям одно слово, а для любви к вещам или процедурам – другое. С греческого языка на русский одним и тем же словом любовь переводят и эрос, и агапе, и филия, и сторге – слова достаточно разные и греками не спутываемые, хотя каждое из них обозначает бескорыстное влечение к предметам своих симпатий. Подобное влечение и имел в виду Платон, говоря и о разных видах любви. Во всех европейских языках вслед за греками выработалось понятие властолюбие, для обозначения которого используются сложные слова, корни которых этимологически в разных языках могут и не совпадать. Тем не менее, при переводах на другие языки эти термины не вызывают особых затруднений: каждый из нас хотя бы раз в жизни сталкивался с властолюбцами, каждый примерно знает, что такое властолюбие. Не так просто обстоит дело с входящей в слово «властолюбие» властью.

Для советского читателя понятие власть вполне соответствовало картезианскому идеалу ясности и отчётливости. Советский «Философский энциклопедический словарь» определял её как «способность и возможность осуществлять свою волю, оказывать определяющее воздействие на деятельность, поведение людей с помощью к.-л. средства – авторитета, права, насилия…». [58; Власть]¹ Примерно такое же понимание власти предлагали её дефиниции в других специальных и толковых словарях, в которых обязательно подчёркивалась её связь с волевыми актами властвующего индивида или органа, влияющими на поведение людей. В постсоветской России социально-философская и политологическая мысль потеряла чёткие ориентиры в виде согласованных с соответствующими инстанциями интерпретаций ключевых высказываний Маркса, Энгельса, Ленина. Она до сих пор находится в состоянии неопределённости, усугубляемой доступностью оригинальной и переводной литературы по любым темам и, как следствие этого, занята поиском новых авторитетов, на которые мог бы опереться измученный свободой интеллект бывших советских мыслителей. Новые дефиниции и формулировки не имеют прежней чеканности, они стали осторожно нечёткими. Пример тому – толкование в «Новой философской энциклопедии» власти как «возможности оказать воздействие на что-то и на кого-то», которое беспредельно расширяет круг значений этого слова. В число объектов, на которые способна воздействовать власть, оказались включенными не только люди, но и вещи, и всё, что подразумевается под неопределённым местоимением «что-то». Связь воли с властью оказывается теперь необязательной, присущей лишь её «волюнтаристской модели», которая сосуществует с такими же односторонними «герменевтической, или коммуникативной», «структуралистской» и «постмодернистской» «моделями», что «делает исследование власти крайне сложным и противоречивым». [43;1; 418-419]

Однако трудности исследования власти – не в свободе, вынуждающей постсоветского мыслителя самостоятельно выбирать ту или иную её модель, которые отличаются друг от друга вовсе не пониманием сути власти, а воззрениями на средства её достижения и сохранения – воли, приёмов коммуникации, структуры, общественных отношений, патриархальных традиций и т.п. Неясен сам феномен, который обозначается словом власть. За века существования круг значений этого термина чрезвычайно расширился. Основные его смыслы стали нечёткими из-за многочисленных метафор и других иносказаний, таких как вершина и коридоры власти (здесь власть вполне телесна – пространственно локализована и исчислима), власть тьмы, денег, авторитета (здесь она – атрибутивное качество некоторых телесных вещей), аристократия, демократия, монархия (а здесь – акцидентальное свойство, не обязательное для его носителей). И всё же при всех её толкованиях ясно одно: власть загадочна, с трудом поддаётся рациональным дефинициям и именно поэтому вызывает поток иносказаний.

Загадочность власти для исследователей, политиков и обычных людей прежде всего в том, что нет универсальных рецептов для её достижения, как бы ни уверяли своих клиентов в обратном алчные политтехнологи. Одним она даётся без каких-либо усилий с их стороны (иногда одним только фактом своего рождения); другие завоёвывают её с помощью силы (во многих языках, включая немецкий, сила и власть – синонимы), богатства, коварства, умелого использования приёмов убеждения, основанных на апелляции к традициям или их сознательном отрицании и т.п.; усилия третьих во что бы то ни стало войти в круг власть имущих, оказываются тщетными, хотя они и используют самые, казалось бы, верные средства. Нет также и одинаково подходящих всем и каждому способов удержания власти, что является даже более сложной задачей, чем её приобретение. Приёмы, которые ещё недавно держали в повиновении подвластных индивидов, в какой-то момент времени перестают на них воздействовать. Бывают времена и ситуации, когда даже тотальный государственный террор не способен пересилить равнодушия большинства населения к недавним страхам (крушение карьеры, нищенство, бедствия родственников, своя и их смерть) и безграничная власть покидает своего, теперь уже прежнего, владельца.

Трудности и затрачиваемые силы при завоевании и сохранении власти настолько велики, что политики и многие социологи рассматривают её достижение и удержание как основную цель политики, отводя второстепенную и даже третьестепенную роль использованию её как средства для других декларируемых целей – например, для реализации предвыборных лозунгов и обещаний. Тот же «Философский словарь 1989 г.», например, «ядром политики» считает «проблему завоевания, удержания» и лишь потом «использования государственной власти». [58;Политика] И в самом деле. Лишь в редчайших случаях и в самой малой мере власть используется как средство для реализации предвыборных деклараций. 20 век дал всего только 3 примера, когда завоевавшие власть идеологи и творцы социалистической революции в России, фашистской – в Италии и национал-социалистической – в Германии достаточно ревностно на первых порах использовали её для реализации заявленных программных целей.

М. Вебер, рассуждавший в подражание Платону о том, кто такой «политик», полагал, что это тот, кто «всегда стремится к власти», иногда рассматривая её в качестве «средства», для достижения «идеальных или эгоистических» целей, но по большей части «ради неё самой». [9;646] Если программные лозунги большевиков, фашистов и национал-социалистов рассматривать как осуществлявшиеся ими «идеальные цели», то всё же основные усилия направлялись ими на цели эгоистические. Создав мощнейшие вооружённые силы и небывало большие контролирующие и репрессивные органы, они стремились к расширению своей власти и её удержанию. Иными словами, власть использовалась ими прежде всего ради неё самой. Но чем же привлекательна власть? Почему множество людей добиваются её?

Что касается политиков, то, по Веберу, власть им нужна не ради неё самой, для них она не causa finalis, которая уже не может служить ступенью при достижении более важных ценностей. Власть для них остаётся средством для того, «чтобы наслаждаться чувством престижа, которое она даёт».[9;646] Однако престижной может быть не только власть, но и ценимые в разных сообществах редкие умения. Если же внимательнее приглядеться к формулировкам Вебера, то оказывается, что вовсе не престиж, а наслаждение им является истинной целью политика, являющегося в таком случае тривиальным гедонистом. Впрочем, гедонизм не является отличительной чертой лишь политиков. Стремление к наслаждению естественно для каждого человека и даже животного. Тогда особенность политика, если следовать Веберу, – всего лишь неспособность наслаждаться чем-либо иным кроме того престижа, который даёт исключительно власть. Возможно, для людей вообще не может быть конечных целей, а всякий их поступок всегда только средство, используемое ими для достижения каких-то следующих целей, сразу же становящихся в свою очередь полезными средствами для чего-то ещё, и так – до бесконечности. В таком случае вообще не найти никого, а не только политика, для кого власть может быть желанна ради неё самой, кто был бы властолюбцем по природе.

Выделение целей и средств, с точки зрения их полезности и вредности, – это рациональное обоснование мотивов человеческих поступков, причём предполагается, что сами мотивы разумны, т.е. предварительно критически осмыслены и свободно выбраны. Однако человек не является исключительно homo sapiens. Он ещё и человек эмоциональный, а значит – иррациональный. Эмоции (страсти, аффекты) исходят не из разума и зачастую не поддаются разумному контролю, нередко побуждая людей к противоразумным поступкам. И закон – это воплощение разума – вынужден подчас признавать своё бессилие перед иррациональными эмоциями, смягчая, а то и вовсе отменяя наказание за преступление, совершённое в состоянии аффекта.

Сильнейшим неразумным мотивом многих великих человеческих свершений, а также преступлений и просто глупостей, является любовь, которую (как и ненависть) наш разум оправдывает лишь ad hoc. Предметы же любви для людей и её виды выбирает не разум. Властолюбие, как и прочие виды любви, иррационально. Угрюмый домашний деспот и современная пламенная феминистка, огорчённая реальным или мнимым безвластием женщин, тоталитарный диктатор и демократический политик, заявляя о власти как всего лишь средстве для осуществления своих самых благородных целей, не осознают, что они захвачены властолюбием и их стремление к власти далеко не так рационально, как им это представляется. Без этой странной любви, которая диктует им постоянную заботу о путях завоевания, об укреплении и сохранении власти даже путём частичного выполнения декларируемых целей, они теряют то, что любят больше эроса, почестей, мудрости и богатства. Тот же, для кого власть – средство, кому она нужна исключительно для приобретения богатства, эротических наслаждений, престижа, тот не заботится любовно о ней и рискует легко её потерять. Властолюбие, говоря языком математики, не является достаточным условием для приобретения и удержания власти, оно – всего лишь необходимое условие, т.е. такое, без которого трудно достичь и, главное, сохранять доминантное положение в семье, обществе, государстве и его институтах. Но что же манит властолюбцев во власти? Что боятся потерять они вместе с властью? Что может дать только власть и ничто другое? Что же такое власть?

Слово власть во многих европейских языках этимологически близко владению, а иногда и воле. В русском языке эта родство очевидно и указывает на то, что имеющий власть, владыка, может распоряжаться лицами (т.е. разумными и свободными людьми), как вещами, которыми он владеет. Иными словами, в моменты властвования владыка лишает разумной воли лиц, превращая их в рабов, и его душа начинает управлять их телами, что является, по Канту, наиболее отвратительным в рабстве. Видимо, подавление воли и разума свободного человека, превращение его в вещь, с которой можно поступать, как угодно, и есть то, что больше всего прельщает властолюбцев и наслаждение чем почти незнакомо эротоманам, сребролюбцам, честолюбцам и бескорыстным искателям мудрости. Большинству людей властолюбие знакомо лишь по его агрессивным проявлениям у некоторых окружающих да, может быть, по собственным мимолётным мечтаниям, о реальном воплощении которых такой мечтатель даже и не помышляет.

Разумеется, властолюбие бывает единственной страстью лишь у подлинных рабов всепоглощающей мечты об ограниченном лишь собственной фантазией манипулированию формально свободными людьми – у маньяков и психопатов. Ничто человеческое, включая другие виды любви, не чуждо психически здоровому властолюбцу. Не чужда ему и любовь к мудрости, рудименты которой он обнаруживает в себе, полагая, однако, что именно властолюбие – доминирующий у всех людей мотив их поступков. Разумные же аргументы (в том числе рассуждения о возвышенности целей и полезности средств их достижения) он сам использует для манипулирования другими и расценивает их использование этими другими как всего лишь один из способов давления, как маскировку подлинной, с его точки зрения, конечной цели всех людей – властвованию над чужими телами и душами. Подобные взгляды находят своё отражение и в философских концепциях, прежде всего в тех, которые возникли благодаря К. Марксу, Фр. Ницше, Ч.Пирсу, У.Джемсу, не веривших в бескорыстие искателей истины. С позиции властолюбия франкфуртец Ю. Хабермас в работах 1960-70 гг. истолковывал и возникшее в Древней Греции доказательство теоретических положений как специфический способ завоевания и удержания власти. [cм.:64]

Но, кажется, прав был всё же Платон, взгляд которого на человека не был столь однобоким. Он видел в доказательстве способ, каким влюблённый в истину человек, убеждается в том, что он достиг предмета своей любви, испытывая от этого «неизъяснимое наслаждение». и предлагает другим свободно, без всякого принуждения, критически перепроверив аргументацию, испытать такое же наслаждение от встречи с истиной, как и её первооткрыватель. Впрочем, если приглядеться внимательнее к рассуждениям Платона, они выглядят как обоснование того, что началом познавательной деятельности разума является не сам разум, но нечто иррациональное – любовь к истине (philomatheia). Эта любовь, по Платону, изначально присуща философу по природе, а достижение истины оказывается способом овладения предметом своей любви, предметом, бесплотным, постоянно ускользающим и постоянно порождающим сомнения в надёжности средств, удерживающих власть над ним, а потому и нуждающимся в доказательстве. Но, может быть, прав был и М.Лютер, весьма нелестно отзывавшийся о разуме, который подобно безвольной девушке не может никому отказать и прежде всего – своим страстям?