Глава II. Этнорелигиозный экстремизм на юге россии

2.1. Исторические формы этнорелигиозного экстремизма на Юге России

Анализ этнорелигиозного экстремизма на примере Северного Кавказа представляет несомненный познавательный интерес как в теоретическом плане для рассмотрения процесса на глобальном уровне, так и в научно-практическом для осмысления российской транзитивности и ее перспектив. Северный Кавказ один из наиболее сложных по социально-политическим и этнокультурным параметрам регион мира, относительно недавно включенный в политическую и социокультурную систему России (конец XVIII в. - 1864 г.). Хотя Северный Кавказ не выступает в качестве самостоятельного актора политического процесса, он обладает рядом общерегиональных черт, является «идеальной» моделью многонационального региона.

Северокавказское этническое пространство не исчерпывается границами Северо-Кавказского экономического района или Южного федерального округа, в него включены диаспоры на остальной территории Российской Федерации, СНГ, Ближнего Востока и других государств, что придает этнополитическим процессам неизбежный международный резонанс. Северокавказское этническое пространство является многосоставным - здесь на основе компактного расселения проживает свыше 40 автохтонных (или проживающих на данной территории несколько веков) народов, имеющих самостоятельные языки (кроме того, среди них около 100 языков-диалектов)¹. В то же время нельзя не учитывать, что «полиэтничность региона - результат длительного (многовекового) совместного проживания народов в регионе... совместного, созидательного существования»².

В этнологии принято выделять Северокавказскую культурную область как сложную, но системную этнокультурную целостность. В ее основе лежит

Н ароды Кавказа. Антропология, лингвистика, хозяйство. М., 1994. С. 103.

Науменко В.Е., Нарожный Е.И. Основы регионоведения. (Северный Кавказ) 4.1. Краснодар, 1999. С. 79.

56

палеокавказская общность . На архетипическом уровне она проявляется в реакциях различных коренных этнических групп на социокультурные и политические вызовы.

Северный Кавказ и его народы никогда не были изолянтами, постоянно испытывали на себе влияние мировых религий, империй и культур, глобальных процессов. Конфигурация этнического пространства Северного Кавказа и его этнокультурная структура постоянно менялась в результате взаимодействия с античными государствами, иранскими и тюркскими племенами. В раннее средневековье Северный Кавказ оказался втянут в борьбу Византийской империи, Арабского халифата, Хазарского каганата, Сасанидского Ирана,

что привело к проникновению в регион христианства и ислама. Испытав разрушительные походы монголов, в XVI-XVIII вв. народы Северного Кавказа вошли или развивались в сфере влияния Ирана, Османской империи и ее вассала Крымского ханства, что оставило свой след (хотя и в разной степени) в их культуре, включая политическую, усилило распространение ислама.

В этот же период, с сер. XVI в. начинают устанавливаться в целом взаимовыгодные союзно-вассальные отношения владетелей и обществ Северного Кавказа с Московским царством, завершается формирование Терского казачества, появляются русские городки. В XVIII - I пол. XIX в. после длительного развития союзно-вассальных отношений Россия из военно-стратегических соображений переходит к присоединению Северного Кавказа. Это был сложный и неоднолинейный процесс. Он определялся межэтническими и внутриэтническими противоречиями на Северном Кавказе, столкновением интересов Османской империи, Персии, Российской империи, а также ведущих Европейских стран - Англии и Франции. Различные комбинации этих факторов в XVIII - XIX вв. определяли сочетание военных, политических, экономических и культурно-просветительских средств и методов присоединения Северного Кавказа. Их можно проследить в любых

¹ Гасанов М.Р. Палеокавказская этническая общность и проблема происхождения народов Дагестана. М., 1944.

57

проектах и действиях российской администрации на Кавказе. Выделение некоторыми авторами насильственной и либеральной (по методам) моделей в кавказской политике России является условным и явной модернизацией.

Неудачи в реализации кавказской политики России, втянувшие ее в серию войн на Кавказе, наиболее адекватно объясняет использование теории локальных цивилизаций. С этой точки зрения по своим системообразующим факторам кавказская горская цивилизация (ландшафтные условия, религиозно-нравственное мировоззрение и система экзистенциальных ценностей и табуирования, способы хозяйствования, формы самоорганизации и правоотношений) типологически отличается от российской¹. Поэтому форсированное поглощение одной цивилизационной системой другой приобрело конфронтационный характер, своего рода столкновения локальных цивилизаций в контексте глобального процесса модернизации, начавшегося в Россию с рубежа XVII-XVIII вв.

Кавказская война (1818-1864 гг.) завершила присоединение Северного Кавказа к России. Для значительной части народов Северного Кавказа этот период стал тяжелой трагедией, связанной с массовой гибелью людей в результате военных действий, эпидемии, эпизоотии, разрушения традиционных форм хозяйствования. Фактически кавказская горская цивилизация испытала катастрофу, а традиционная культура подверглась значительной трансформации². Коренным образом изменилась этнодемографическая структура Северного Кавказа и в связи с внутрирегиональными миграционными процессами (что всегда было существенной чертой этнической истории региона) и с беспрецедентным переселением (мухаджирство) части горских народов в Османскую империю (адыги, в меньшей степени вайнахи и некоторые народы Дагестана) в результате поражения в войне и политики Российской империи и других великих держав.

' См. дискуссию: Научная мысль Кавказа. 2000. № 2. С. 25-48.

² Ханаху Р.А. Традиционная культура Северного Кавказа: вызовы времени. Майкоп, 1997. С. 76.

58

Кавказскую горскую цивилизацию можно также рассматривать как полиструктурную динамическую социокультурную систему, неустойчивое равновесие которой нарушалось в периоды иноземных нашествий, а затем модернизационных импульсов XIX-XX вв. В результате диалога культур, обмена импульсами и достижениями в различных сферах происходит взаимная адаптация и возникает новое равновесие, которое определяется изменившимся соотношением элементов и их модифицированной сопряженности. Адаптационные возможности традиционных северокавказских институтов продемонстрированы в периоды глубочайших кризисов идентичности - после Кавказской войны (1818-1864 гг.), Октябрьской революции, Гражданской войны и советской модернизации 20-30 гг. В советский период политическое и этнополитическое пространство Северного Кавказа неоднократно перекраивались, этапы национальной политики советской власти и их противоречия наиболее четко определены Л.Л.Хоперской¹. Она приходит к выводу, что «на протяжении всего советского периода шла борьба с этнической субъектностью на Северном Кавказе, которая проявлялась в попытках конструирования новых общностей при помощи механизмов административно-территориальных переделов, массовых переселений по этническому принципу, ограничения сфер функционирования национальных языков, обязательности атеистического мировоззрения и прямых политических репрессий», утвердившийся «принцип разностатусности этносов лег в основу национальной политики Советского государства и в условиях тоталитарного общества оказался эффективным механизмом регуляции и стабилизации межэтнических общностей на Северном Кавказе².

Об этнорелигиозном экстремизме, с которым пришлось столкнуться России на Северном Кавказе, можно говорить как о внутриполитической проблеме с момента присоединения региона к империи. Здесь мнения ученых расходятся. Одни полагают, что о включении Северного Кавказа в состав

Х оперская Л.Л. Современные этнополитические процессы на Северном Кавказе. Ростов-н/Д, 1997. С. 44-55. ² Там же. С. 54-55.

59

Российской империи можно говорить уже к концу XVIII - нач. XIX в. (1813 г.)¹, другие завершение присоединения связывают с окончанием Кавказской войны (1864 г.)². Сложность определения даты присоединения к России того или иного народа Северного Кавказа или политического территориального образования связана с тем, что в международно-правовом аспекте и национальном государственном праве XIX в. субъекты права, понятие суверенитета, целостности государств в XVIII - первой половине XIX в. трактовались иначе, чем в современном праве. Субъектами международного права XVIII - первой половине XIX в. выступали империи и другие великие страны. Северный Кавказ, находившиеся здесь политические образования, народы, этнические группы рассматривались как объекты политики великих держав, их борьбы за территориальную экспансию или передел сфер влияния. На рубеже XVIII — XIX вв. Российская империя в результате победоносных войн с Османской и Персидской империями закрепила рядом международных договоров переход под свой контроль всего Северного Кавказа. Практически все владельцы или вольные общества региона были вынуждены добровольно или после военных операций признать свою зависимость от Российской империи и принести шерти (присяги) на верность. Эти формы взаимоотношений России и политических образований Северного Кавказа принято рассматривать в литературе как вассальные или союзно-вассальные. Реальное утверждение на Северном Кавказе российской администрации, нормативно-правовой системы происходит в ходе и после окончания Кавказской войны³. Поэтому, на наш взгляд, в правовом отношении этнорелигиозный экстремизм на Северном Кавказе можно квалифицировать уже после окончания Кавказской войны, точнее, по мере распространения на регион действия законодательства империи.

' Блиев М.М. К вопросу о присоединении народов Северного Кавказа к России // Вопросы истории. 1970. № 7 и

ДР.

См.напр.: Как это было... Штрихи к истории концепции добровольного вхождения Чечено-Ингушетии в состав России // Изв. СКНЦ ВШ. 1990. № 2.

³ Малахова Г.Н. Становление и развитие Российского государственного управления на Северном Кавказе в конце XVIII - XIX вв. Ростов-н/Д, 2001.

60

В то же время рассмотрение форм этнорелигиозного экстремизма на Северном Кавказе делает целесообразным выявление их исторических корней. В социальной жизни народов Северного Кавказа важную роль играло наездничество - набеги, целью которых являлась традиционная социализация молодежи, а также получение добычи: продовольствие, скот, пленные для работорговли или выкупа. Наездничество рассматривалось западными путешественниками в XVIII - XIX вв., российскими авторами как свидетельство извечного «хищничества» горских народов, их «генетической» склонности к разбоям. Гамрекели В.Н., а затем М.М, Блиев и В.В. Дегоев¹ выдвинули концепцию существования «набеговой системы» как определяющего сегмента хозяйственной системы и общественного устройства горцев на стадии разложения «военной демократии», на которой они находились до присоединения к Российской империи. Большинство авторов рассматривает наездничество как статичный социальный феномен, как своего рода константу общественных отношений горцев, что исходит из представлений о застойном характере традиционных обществ. Документы и исследования показывают, что на различных этапах истории горских народов набеги выполняли различные социальные функции и преследовали не одинаковые цели. Впервые в письменных источниках набеги фиксируются на Северном Кавказе в XIII - XIV веках, как эпизодические явления. С XVII в. по конец XVIII в. они становятся своего рода соционормативным феноменом². Первоначально наездничество играло преимущественно роль социализации молодежи горских народов.

Потестарные образования Северного Кавказа (общества, союзы обществ, владения различных типов) представляли собой не только самоорганизующиеся дополитические организации, но и лежали в основе формирования родовых и территориальных ополчений. У многих народов

¹ Гамрекели В.Н. Вопросы взаимоотношений Восточной Грузии с Северным Кавказом в XVIII в. Тбилиси, 1972; Блиев М.М. Дегоев В.В. Кавказская война. М., 1994 и др.

² Бобровников В.О. Мусульмане Северного Кавказа. Обычай, право, насилие. М., 2002.

61

Северного Кавказа «общество» и «ополчение» обозначалось одним и тем же понятием¹. Как показал Ю.Ю.Карпов наиболее мобильным и действенным звеном военной организации общины были организованные группы мужской молодежи², объединенных в мужские союзы. Многие авторы различных эпох отмечают роль наездничества, набегов в социализации молодежи и коррекции социальной иерархии. В XVIII в. К. Главани отмечал, что «набеги дают возможность развивать воинственный дух в молодежи»³. И. Гербер описал роль набегов в воспитании подростков у адыгов⁴. Получили набеги подробное освещение в трудах российских ученых XIX в. так известный немецкий ученый И. Бларамберг, находившийся на российской службе, отмечал «Ингуши рассматривают охоту, грабительские набеги и войну как самые достойные занятия для молодежи, они зачастую грабят не из нужды, а чтобы прославиться»⁵. В ходе набегов складывалась определенная этика, которая легла в основу морально-этических кодексов горцев. Набеги были хорошо организованы и в своей основе были однотипными у различных горских народов. Формировавшиеся боевые отряды для набега могли воспроизводить традиционные социальные связи («дружины» горских владельцев) или представляли собой относительно автономное корпоративное объединение (союзы вольных обществ, вольные общества). Во втором случае предводителем становился воин, прославившийся в предыдущих набегах независимо от знатности происхождения. Первоначально слава участников набега определялась не столько величиной и ценностью добычи, сколько проявленной в ходе набега доблестью, изобретательностью и соответствием системе горских нравственных идеалов. В результате сформировался особый культ наездничества и набеговое правосознание⁶.

¹ Шихсаидов А.Р. Гаджиев М.Г. Давудов О.М. История Дагестана с древнейших времен до конца XV в. Махачкала, 1996. С. 324 и др.

² Карпов Ю.Ю. Джигит и волк. СПб, 1996. С. 118.

³ Цит.по: Адыги, балкарцы и карачаевцы в известиях европейский авторов XIII - XIX вв. Нальчик, 1974. С. 163.

⁴ Там же. С. 154.

⁵ Бларамберг И. Историческое, топографическое статистическое этнофафическое и военное описание Кавказа. Нальчик, 1999. С. 343

⁶ Ханаху Р.А. Традиционная культура Северного Кавказа: вызовы времени. Майкоп, 2002.

62

Социальная функция набегов начинает меняться после принятия горцами ислама. Целью набегов становится утверждение ислама. Соответственно их объектами были те общества, которые пока не прияли ислам. В связи с этим возрастает значение собственно военной добычи. И.П. Петрушевский даже приходит к выводу, что набеги превращаются в «коммерческие» предприятия, призванные захватить невольников для продажи их на рынке рабов в исламских странах¹. В конце XVIII в. в ответ на требования российского полководца Румянцева прекратить набеги, горские послы ответили: «Набеги и грабеж - наши занятия, как ваше хлебопашество и торговля»². Это неизбежно вело к эрозии «рыцарских» этических кодексов горцев и способствовало разложению традиционных социальных связей, характерных для «военной демократии» и «вождеств».

В годы Кавказской войны (1818 - 1864 гг.) набеги продолжались, но наряду с традиционной и исламской легитимацией наездничества, они получили новую мотивацию. С одной стороны, объектом набегов преимущественно становится Грузия, армянское купечество, казачьи поселения и российские города, привлекательные с точки зрения выкупа, превращаются в откровенный разбой. С другой стороны, некоторые набеги превращаются в сугубо военные операции, стремительные рейды против крепостей или в тылы российских войск и поддерживающих их милицейских формирований из различных народов Кавказа. Набеги становятся одной из форм партизанской войны, которая может быть квалифицирована как народно-освободительная борьба, а на территории, перешедшей под контроль российской администрации, постепенно эволюционируют в форму проявления этнорелигиозного экстремизма, т.к. их жертвами становится все мирное население независимо от этнической, религиозной принадлежности, если не оказывали участникам набегов полной поддержки.

¹ Петрушевский И.П. Джаро-белоканские вольные общества в первой трети XIX столетия. Тифлис, 1934. С. 19.

² Цит.по: Скачко А. Дагестан. М., 1931. С. 31.

63

Если в начальный период Кавказской войны горцы совершали дальние походы по тылам российских войск, доходя до Дона¹, то по мере проявления ресурсного превосходства Российской империи над горцами, их партизанские действия начинают отходить от наезднической этики. Происходит разложение военно-рыцарского духа традиционного общества горцев, его ментальное™². Безнадежные условия военный неудач вынуждали действовать по принципу: цель оправдывает средства. На это обратил внимание известный просветитель адыгов XIX в. - нач. XX в. А.-Г. Кешев: «С течением времени дух адыгского наездничества и то, что было лучшего в племенных учреждениях, ослабевали постепенно от различных неблагоприятных условий.

С одной стороны, магометанство распространилось между адыгскими племенами, внесло в их жизнь религиозный фанатизм и политический деспотизм неизвестные им до того времени. С другой, судьба послала им могущественного врага, стремившегося подчинить их своей власти.

Не говоря уже о том, что немногочисленные разъединенные вечною враждою племена не могли не чувствовать слишком живо громадной разницы в собственных ничтожный средствах к защите с подавляющим превосходством и неистощимыми средствами противника, - самый способ ведения войны, принявший с самого начала партизанский характер, не разбиравший средств к достижению предположенной цели, извратив рыцарские понятия древнего черкесского наездничества, заставил адыгские племена употреблять в видах самосохранения и возмездия много таких уловок, которые не вытекали вовсе из духа народа и считались бы им, при других обстоятельствах, унизительными для чести наездника»³. То же можно отметить для набегов дагестанских и чеченских племен.

Во второй половине XIX в. набеги использовались как тактическое средство в период вооруженного этнорелигиозного сепаратизма. Центральная и

¹ Меретукова-Негуч М.Х. Тугужуко Кызбэч. Майкоп, 1999.

² Ханаху Р.А. Указ.соч. С. 88-90.

³ Кешев А.Г. Характер адыгских песен // Избранные произведения адыгских просветителей. Нальчик, 1980. С. 125-126.

64

местная администрация постоянно опасались проявлении сепаратизма на этнорелигиозной почве, в значительной степени преувеличивая эту опасность¹. В ходе многочисленных конфликтов на этнорелигиозной почве второй половины XIX - нач. XX в. на Северном Кавказе не выдвигались сепаратистские требования (в отличие от Закавказья). Исключение составляли восстания в Дагестане и Чечне и создание имамата 1877 г. Характер этого восстания по-разному определяется в литературе. Новейшие публикации документов и материалов из лагеря восставших доказывают, что эти события не были стихийными, не были спровоцированы действиями войск. Причины восстания в злоупотреблениях властью местной администрации, состоявшей из представителей закавказских народов, а его план и организация были разработаны турецкой разведкой² на основе призыва к джихаду.

Связанной с набегами крайней формой этнорелигиозного экстремизма было абречество. В своей последней, содержательной монографии B.Q. Бобровников фактически поставил знак равенства между наездничеством и абречеством, как формой этнического насилия³. На наш взгляд, с этим нельзя согласиться. Абреки действительно участвовали в набегах до и в ходе Кавказской войны, но составляли лишь одни из элементов военных отрядов. В традиционном горском представлении абрек - беженец, изгнанник. Во второй половине XIX — начале XX вв. сначала в российских документах, сознании российских военных, гражданских чиновников, а затем у горцев утверждается представление об абреках, как разбойниках, перешедших на нелегальное положение. Абречество могло ничем не отличаться от обычного уголовного бандитизма, но абреки могли и не походить на образ русского разбойника, грабителя, что привело к формированию стереотипа об абреке как благородном разбойнике, карающего жестоких российских администраторов, местную знать

¹ Гатагова Л.С. Предкавказье, Кавказ и Закавказье в 1860 - 1870 гг. Этноконфликтные проблемы // Народы и власть в истории России: проблемы исследования. Майкоп, 2002.

² Восстания дагестанцев и чеченцев в послешамилевскую эпоху и имамат 1877 года (Материалы). Кн.1. Махачкала, 2001.С. 10.

³ Бобровников В.О. Мусульмане Северного Кавказа. М., 2002. С. 30.

/

65

и раздающих захваченную добычу бедным общинникам. Абреки становятся профессиональными разбойниками как уголовного, так и политического характера. В последнем случае абреки экстремистскими методами (терроризм, разбой) боролись против пореформенных социальных и этнорелигиозных противоречий. В действительности в «политическом абречестве» практически всегда присутствуют признаки обычных уголовных преступлений. Реальные абреки не совпадали с романтическими образами, существовавшими в российском обществе или традиционными идеалами наездников у горских народов. В исторических источниках отсутствуют данные, позволяющие рассматривать абречество как насильственную форму сепаратизма, хотя память о некоторых знаменитых абреках усилиями местных шейхов закрепилась как о борцах за веру.

Этнорелигиозный экстремизм на Северном Кавказе после присоединения к Российской империи проявлялся как по вектору «центр-окраины», борьбе с органами власти и управления, так и по горизонтали - как форма насильственного разрешения конфликтов между народами и этническими группами на Северном Кавказе. Причинами экстремизма были бурные миграционные процессы II половины XIX в., которые вели к быстрому изменению этнодемографической ситуации на Северном Кавказе, резкой социальной дифференциации, в том числе по этнорелигиозному принципу.

Наряду с отмеченными формами этнорелигиозного экстремизма, он проявлялся в борьбе за собственность (грабежи, похищение людей, территориальные споры), которая часто перерастала в погромы и военные столкновения. Строго дифференцировать эти преступления по уголовному или этническому составу чрезвычайно сложно или практически невозможно. Но культурная и социальная неразвитость местных этнических сообществ несомненно оказала влияние на формы этнорелигиозного экстремизма. Кроме того, необходимо учитывать, что для решения межэтнических противоречий в российском законодательстве не существовало специальных статей. В ходе

66

судебного разбирательства преступления квалифицировались либо как уголовные, либо гражданские, согласно соответствующим статьям российского законодательства. В этой связи следует согласиться с мнением А.С. Гатаговой, что «столь упрощенный, недифференцированный подход свидетельствовал не столько о недальновидности властей (и не пытавшихся разобраться в природе подобных преступлений), сколько об очевидном недопониманием ими всей серьезности национальных проблем»¹.

Все отмеченные формы этнорелигиозного экстремизма проявились в ходе революции 1905 — 1907 гг. в период Гражданской войны. Революции 1917 г. привели к распаду Российской империи и проявлению на Юге России сепаратизма горских, кочевых народов и частично казачества, стремлению к созданию самостоятельных государственных образований и сецессии на основе этнорелигиозных общностей.

После установления Советской власти проявления этнорелигиозного экстремизма на Северном Кавказе рассматривались как политический бандитизм, хотя в некоторых случаях его масштабы позволяют говорить о внутренних локальных войнах². В годы Великой Отечественной войны этнорелигиозный экстремизм на Северном Кавказе использовался оккупационными войсками фашистской Германии для создания коллаборационистских военных формирований из кавказских народов и казачества. Многие формы этнорелигиозного экстремизма проявились в принципиально новых социальных условиях конца XX в.

К началу процесса демократизации Северный Кавказ - как экономический район РСФСР включал автономные республики: Дагестанская АССР, Кабардино-Балкарская АССР, Северо-Осетинская АССР, Чечено-Ингушская АССР, Краснодарский край с анклавом Адыгейской АО, Ставропольский край с анклавом Карачаево-Черкесской АО и Ростовскую

¹ Марченко Г.В. Государственная национальная политика на Северном Кавказе 20 - 40 годы XX в. Ростов-н/Д, 2002. С. 57.

² Гатагова А.С. Указ.соч. С. 84.

67

область. Их политические системы в полной мере обладали параметрами советского политического пространства, в т.ч. в особенностях национально-государственного устройства, в частности асимметричность статуса этнонаций в составе республик.

Культуры народов Северного Кавказа стали органичной частью советской культуры, но сохранили свою самобытность в большей степени, чем русское население, идентифицировались как этничность, этнонаций и как наднациональная общность советский народ¹.

2.2. Этнорелигиозный экстремизм на Северном Кавказе

в 90-е годы XX в.

В данном исследовании этнорелигиозный экстремизм рассматривается как форма проявления этнополитической мобилизации на Северном Кавказе².

К концу 80 гг. XX в. такое непременное условие начала процесса демократизации, как чувство национального единства на Северном Кавказе сложилось, но по сравнению с большим российским пространством имело особенности. Главная - сложная структура этнорегиональной идентичности, в которой этнонациональная, этническая и гражданская («советскость») являлись взаимодополняющими. Все народы к 80 годам при поддержке советского государства в целом осуществили на новой основе регенерацию социально-политической структуры этносоциумов. Этнонациональная консолидация под действием факторов индустриального общества (рост социальной и географической мобильности, интенсивность и многообразие социальных взаимодействий, формирование модернизационной этнонациональной элиты) ведет к нарушению межпоколенной культурной преемственности в урбанизированной среде, что проявляется в латентном росте внутриэтнической

' Черноус В.В. Россия и народы Северного Кавказа: проблемы культурно-цивилизационного диалога // Научная мысль Кавказа. 1999. № 3. С. 158.

² Дагестан представляет собой самостоятельную модель развития этнополитической ситуации, в т.ч. в ее этнорелигиозный экстремальных формах поэтому исследуется в работе частично, в сравнительном плане.

68

и межэтнической напряженности. Определяющее влияние на этнополитическую ситуацию на Северном Кавказе оказывала разница в социально-экономическом и культурном потенциале республик, отдельных народов и внутри них между горными и равнинными жителями, городом и селом¹.

Полиэтничный характер Северного Кавказа проявился в том, что политическое пространство изменялось в регионе медленнее, чем в союзном и федеральном центре, а этническая мобилизация развивалась опережающими демократизацию темпами. Дихотомия этих процессов оказывает влияние на специфику и механизмы адаптации этносоциумов к очередной волне модернизации, создает этнополитическую напряженность, частичным компенсатором которой выступает эволюция формы национально-территориальной организации.

Обострение национального вопроса осознавались партийным и советским руководством. В сентябре 1989 г. пленум ЦК КПСС одобрил платформу «Национальная политика партии в современных условиях», а областные и республиканские комитеты КПСС приняли в ее развитие соответствующие долгосрочные «Программы мер по совершенствованию межнациональных отношений, интернационального и патриотического воспитания», направленные на стабилизацию существующей политической системы и продолжение прежней национально-языковой политики, науки и культуры, без четкой постановки перспектив государственно-правового развития.

Процессы демократизации на Северном Кавказе в 1989-91 гг. были отражением программ реформы федерализма в СССР и РСФСР, которые осуществлялись в двух основных направлениях: а) политика более полной реабилитации репрессированных народов; б) тенденции к суверенизации отдельных территорий страны, к повышению статусов республик, входящих в

Д енисова Г.С. Указ. соч. С. 145-151.

69

состав СССР и РСФСР, децентрализации формы государственного устройства в СССР и РСФСР. В острой эмоциональной форме эти вопросы были поставлены на 1 Съезде народных депутатов СССР.

Юридические основы осуществления реабилитации народов, подвергшихся репрессиям в годы Великой Отечественной Войны были заложены Декларацией Верховного Совета СССР от 14 ноября 1989 г. «О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечении их прав»¹ и Законом РСФСР от 26 апреля 1991 г. «О реабилитации репрессированных народов»². Не вызывающий возражений с гуманитарных позиций закон, не определили механизм реализации прав репрессированных народов, в частности «признание и осуществление их права на восстановление территориальной целостности, существовавшей до антиконституционной политики насильственного перекраивания границ, на восстановление национально-государственных образований, сложившихся до их упразднения; а также на возмещение ущерба, причиненного государством» Реабилитация предусматривала также возвращение народов, не имеющих своих национально-государственных образований, по их волеизъявлению в места традиционного проживания на территории РСФСР³.

На Северном Кавказе, где внутриэтническая консолидация происходила исторически на институционально-территориальной основе, актуализация территориальных проблем дала мощный импульс этнической мобилизации у большинства народов, развитию этнонационализма. Позднее Председатель Совета Национальностей Верховного Совета Российской Федерации Р.Г.Абдулатипов отмечал, что на Северном Кавказе народы живут чересполосно, «почти 50% границ не закреплены правовыми документами», а «на местах все сразу же свелось к определению территорий»⁴. На

' Ведомости Съезда народных депутатов СССР и Верховного Совета СССР. 1989. № 23. Ст. 449.

² Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. 1991. № 28. Ст. 1624.

³ Там же.

⁴ Российская газета. 1992. 13 августа.

70

неспособности Центра прогнозировать результаты принимаемых решений сказалось увлечение конструктивистскими представлениями о природе этносов и вытекающих из них выводов о почти неограниченных возможностях современных инструменталистских технологий, в то время как связь этносов Кавказа с природно-ландшафтными условиями чрезвычайно глубока. «Примордиальность» этносов Кавказа проявляется не только в формах сознания, но и традиционной этнической структуре, способах хозяйствования и т.д. Психологическая привязанность к территории своего обитания, которая воспринимается как глубинная, заповеданная от предков и неотчуждаемая ценность, часть этнической идентификации. В результате на Северном Кавказе обозначилось 37 спорных территориальных проблемы¹, затрагивающие интересы всех субъектов РСФСР на Северном Кавказе.

С учетом данного аспекта понятно, почему этническая мобилизация на Северном Кавказе приобрела первоначально характер историко-культурной мобилизации, в которой лежали различные типы этнонационалима. Историческая память этносов, борьба этнических историй стала едва ли не главным аргументом в спорах с центром и межэтнических отношениях по территориальным и экономическим вопросам.

Потоки националистической историографии 80-90 гг. XX в. стали предметом специальных исследований². Альтернативные официальной науке исторические построения не всегда носят прикладной этнополитический характер³, а представляют собой маргинальные, часто просто дилетантские сочинения, хотя объективно они создают почву для этнонационализма. В то же время многие авторы-профессионалы не скрывают ориентации своих

¹ Галазов А. Ошибка в законе о территориальной реабилитации стала причиной трагедии осетин и ингушей // Известия. 1993. 1 августа.

² Наиболее активным критиком националистической исторической мифологии является В.А.Шнирельман: Постмодернизм и исторические мифы в современной России // Вестник Омского университета. 1998. № 1; Он же. Неоязычество и национализм: Восточно-европейский ареал. М., 1998; Реальность этнических мифов. М., 2000; Кузнецов В.А., Чеченов И.М. История и национальное самосознание (проблема современной историографии Северного Кавказа). Пятигорск, 1998. С. 9 и др.

³ Кореняко В.А. Этнонационализм, квазиисториография и академическая наука// Реальность этнических миф. М., 2000. С. 37.

71

сочинений на мифологическую, этномобилизирующую роль своих сочинений. Так один из ведущих адыгских историков В.Х.Кажаров отмечает: «в массовом сознании гипотезы, как правило, превращаются в очевидные факты, трансформируясь в устойчивые мифологемы, и в этом качестве они оказывают значительное идеологическое воздействие на все их общенациональные политические проекты. С этой точки зрения не столь важно, в какой степени представления об исторической связи с древнейшими государствами и цивилизациями согласуются с требованиями строгой науки - гораздо существеннее то, как они влияют на процесс национально-государственного строительства. Ученые могут продолжать спорить о тех или иных аспектах древней истории адыгов, однако народ уже сделал свой выбор. И совсем не случайно, что его представления о своем прошлом нашли отражение в государственной символике Кабардино-Балкарской Республики. Здесь в своеобразной форме восстанавливается связь времен, насчитывающая пять тысяч лет, и в общественном сознании адыгов на новом витке их истории создается необходимая идеологическая предпосылка для образования суверенного государства на все мыслимое будущее»¹.

В.Шнирельман выделяет следующие универсальные компоненты построения этномобилизующих мифов:

—миф об автохтонности;

-миф о прародине;

-миф о лингвистической преемственности;

-миф об «этнической семье» с претензией на объединение «дочерних» этнических групп;

-миф о славных предках;

—миф о культуртрегерстве в прежние времена;

¹ Боров А.Х., Думанов Х.М., Кажаров В.Х. Современная государственность Кабардино-Балкарии: истоки, пути становления, проблемы. М., 1999. С. 8-9.

72

—миф об этнической однородности (преувеличение степени этнической консолидации в древности и средневековье);

—миф о заклятом враге;

-миф о суперэтническом единстве (причисление к своей общности других этнических групп)¹.

Все эти компоненты можно проследить в этнонационализмах Северного Кавказа, которые легли в основу этнических движений, возникших во всех республиках Северного Кавказа на рубеже 80-90-х годов (по неполным подсчетам Л.Л.Хоперской их насчитывалось около 90)². Как отмечали участники XIX межрегиональных «Крупновских чтений» эти паранаучные искажения «находят свое выражение в том, что на коренное этнолингвистическое, генетическое родство своих предков с шумерами, египтянами, этрусками, скифо-сарматами и другими теми или иными известными этносами древних эпох одновременно претендуют в разных республиках региона представители и тюркоязычных народов (балкаро-карачаевцы, кумыки), и адыгов (кабардино-черкесы, адыгейцы), и вайнахов (чеченцы и ингуши), а формирование осетин прямолинейно связывают с индо-арийцами ранней бронзы (III тыс. до н.э.).., об этническом тождестве в эпоху бронзы вайнахов и англичан; о генетическом единстве касогов (предков адыгов) с китайцами или казаками, а тех же казаков с половцами; о принадлежности тюркам почти всех древних и средневековых кочевнических культур евразийских степей и о создании ими же нескольких ранних цивилизаций»³. Вместе с тем доказывается, что предки современных этносов занимали огромные территории: «осетин - от Палестины до Британии, вайнахов - от Кавказа до Дона и Днестра, адыгов - от Малой Азии и Средиземноморья до

¹ Шпирельман В. Ценность прошлого: этноцентристские исторические мифы, идентичность и этнополитика // Реальность этнических мифов. 2000. С. 22-23.

² Хоперская Л.Л. Указ. соч. С.57.

³ Научная мысль Кавказа. 1998. № 1. С. 56.

73

Каспия, балкаро-карачаевцев и кумыков - от Эгейского моря до Сибири и от Месопотамии до Поволжья и Урала»¹.

В этнополитической мобилизации на Северном Кавказе также использовался «комплекс жертвы», хорошо известный в этнонационализме, но не отмеченный В.Шнирельманом, и требование реабилитации и материальной компенсации за депортации 1943-57 гг. (карачаевцы, балкарцы, чеченцы и ингуши), а также за якобы только колониальный характер Кавказской войны и геноцид горских народов (адыги, чеченцы и ингуши). Формируя в самосознании народов «комплекс жертвы» этноцентристски ориентированная интеллектуальная элита подкрепляла его мифами о славных предках и выдающихся достижениях в древности.

Внедрение подобных идей способствовало формированию в обыденном сознании населения этноконфликтных установок.

Основное несовпадение динамики политических процессов в Центре и на Северном Кавказе проявлялось в том, что как справедливо отметила Л.Л.Хоперская, если демократизация была направлена на регуляцию взаимоотношений между субъектами Федерации, то общественное сознание народов Северного Кавказа было занято переосмыслением прав народов (этносов), при чем в радикализированной форме.

Вслед за принятием Декларации о государственном суверенитете РСФСР (12 июня 1990 г.) были по инициативе «снизу» приняты Декларации о государственных суверенитетах во всех автономных республиках Северного Кавказа (Исключение составил лишь Дагестан. III съезд народных депутатов Дагестанской АССР ограничился лишь постановлением «О государственном статусе ДАССР»)².

Одновременно областные советы Адыгейской и Карачаево-Черкесской АО провозгласили о преобразовании автономных областей в республики в

¹ Там же. С. 56.

² Конституции, уставы и договоры субъектов Российской Федерации на Северном Кавказе. Ростов-н/Д, 1998. С. 39-40.

74

составе РСФСР. 24 мая 1991 г. соответствующие изменения были внесены в Конституцию РСФСР, что означало изменение конфигурации политического пространства России - переход от разностатусной федерации к горизонтальной.

Курс на выравнивание статусов Российской Федерации, с одной стороны, и их бывших автономий - с другой, при сохранении обоих видов субъектов в составе СССР был внутренне противоречив и усиливал конкурентность как в союзной федерации, так и российской, а также внутри полиэтничных бывших автономных республик, т.к. перед этноэлитами открывался путь к обретению суверенитета. Поэтому параллельно с разработкой Союзного Договора началась разработка Федеративного договора (РСФСР), чтобы перехватить инициативу и не утратить контроль над бывшими автономиями. Стремление руководства РСФСР и бывших автономий обеспечить либерализацию и на ее основе реконструкцию своей социальной структуры на базе укрепления суверенитета резонировало в экономическом пространстве.

Этнополитическая мобилизация проявляется в выдвижении национальными движениями радикальных концепций федерализации республик Северного Кавказа по национальному (этническому) признаку (Дагестан, Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия, Чечено-Ингушетия).

Но формирующиеся этнонационализмы в 1989-август 1991 гг. не выдвигали сепаратистских лозунгов, затрагивающих суверенитет СССР и РСФСР, их можно отнести к паритетному типу, т.е. сторонникам раздельного суверенитета. Однако институализация плюрализма, основанного на этнополитической мобилизации и конструировании национальных движений, ставила серьезные проблемы формированию гражданского общества, особенно в формально двухсубъектных республиках - Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии. Этническая мобилизация в обеих республиках носила конгруэнтный характер. В обеих республиках титульные этнонации были представлены относящимися к неродственным языковым семьям адыгским этносом

75

(кабардинцы и черкесы) и тюркским народами (карачаевцы и балкарцы). Этнополитическая мобилизация у карачаевцев и балкарцев происходила на основе концепции реализации закона о репрессированных народов. У адыгов этномобилизующие факторы также были связаны с исторической памятью, но о трагических событиях Кавказской войны XIX в. и последующего мухаджирства, которые определялись как геноцид в период ведения Российской империей колониальной политики. Это открывало возможность также войти в список репрессированных народов, актуализировать претензии и проблему репатриации адыгов.

В Кабардино-Балкарии кабардинское («Адыгэ Хасэ») и бакарское («Тере») национальные движения претендовали на прямое представительство интересов народов. «Тере», наряду с культурно-просветительными ставил своей задачей способствовать «фактическому восстановлению и развитию Балкарии как суверенной национально-территориальной единицы, субъекта, образующего объединенную в единую Кабардино-Балкарскую АССР, имея ввиду восстановление исконных административно-территориальных районов Балкарии, политического и экономического паритета»¹. В республике, где кабардинцы составляют около 50%, русские и украинцы до 40%, а балкарцы -более 9%, такая постановка вопроса неизбежно затрагивала интересы других этнических групп. В августе 1990 г. конференция народных депутатов балкарской национальности всех уровней выдвинули идею образования двух суверенных национально-государственных единиц - Кабарды и Балкарии². Осенью 1990 г. «Тере» подготовило проект «Декларации о государственном суверенитете Федеративной Республики Кабарды и Балкарии», в которой отмечалось, что «Республика гарантирует народам Кабарды и Балкарии и неотъемлемое право на самоопределение вплоть до выхода их республики одного из субъектов, ее образующих»³.

¹ Кабардино-Балкарская правда. 1990. 24 июля.

² Кабардино-Балкарская правда. 1990. 8 августа.

³ Боров А.Х., Думанов Х.М., Кажаров В.Х. Указ. соч. С. 116.

76

Кабардино-Балкарское национальное движение «Адыгэ ХАСЭ» также стремилось к возрождению национального языка, культуры и провозглашало политические идеи и задачи. С одной стороны, в проекте «Декларации о государственном суверенитете Кабардино-Балкарской Республики» «Адыгэ ХАСЭ» упор делался на формирование унитарного либерально-демократического государства, представляющего единую гражданскую нацию -народ Кабардино-Балкарии и предусматривался полный суверенитет, без делегирования части его РСФСР, СССР'.Одновременно в ее программе ставилась задача «формирования Федерации адыгских народов Кавказа»². С учетом учреждения 1990 г. Международной черкесской ассоциации позиции национальных движений приобрели этнополяризованный характер. Отказ от радикальных, экстремистских действий создавал границы действиям обоих национальных движений и этнических элит представлял официальным органам власти возможность найти компромисс и заложить в «Декларации», принятой Верховным советом КБ АССР 3 января 1991 г., основы синтеза этнонационального самоопределения народов республики и демократизации, основанного на дуализме легитимности власти - общегражданской и этнофундаменталистской (выражавшейся в легализации деятельности съездов по этническому признаку).

Иную динамику имело взаимодействие этнической мобилизации и демократизации в Карачаево-Черкесии. Согласно переписи 1989 г. на территории Карачаево-Черкесской АО в составе Ставропольского края проживали представители 90 народов и национальностей. Основную часть представляли русские - 42,3%, карачаевцы - 31,2%, черкесы - 9,6%, абазины -6%, ногайцы - 3,1%. Анклавное расположение, многонациональный состав и структура населения Карачаево-Черкесии играли определенную стабилизирующую роль в смысле реализации радикальных

¹ Кабардино-Балкарская правда. 1990. 11 сентября

² Этнополитическая ситуация в Кабардино-Балкарии. М., 1994. Т. 2. С. 106.

77

этномобилизирующих лозунгов¹, но не сдерживали этнизацию политики². Законодательные акты СССР и РСФСР «О реабилитации репрессированных народов», стремительное повышение статуса (автономная область - суверенная республика) 1989-1990 гг. дезориентировали местные органы власти и управления в перспективах дальнейшего развития, что вело к потере политической инициативы и падению их авторитета.

Этническая мобилизация у карачаевцев в этих условиях проводилась национальной организацией «Джамагат». Она организует проведение съездов народов Карачая (1989, 1990, 1990) и другие акции по консолидации карачаевцев. В ноябре 1990 г. на съезде депутатов-карачаевцев всех уровней была выдвинута идея восстановления Карачаевской автономной области. Это решение спровоцировало мобилизацию других народов и этнических групп Карачаево-Черкесии. На протяжении 1990-1991 гг. было объявлено о создании Черкесской, Абазинской и казачьих республик. Невозможность разрешения в данной ситуации территориальных проблем позволило администрации Карачаево-Черкесии при поддержке союзного и российского руководства контролировать этнополитическую ситуацию в крайне неустойчивом положении. В то же время радикализм казачьих и северокавказских народов балансировал на грани, но не приобрел, как правило, признаков этнорелигиозного экстремизма.

Полиэтничными являлись также формально моноэтнические Северо-Осетинская АССР и Адыгейская АО - анклав в составе Краснодарского края. Северо-Осетинская АССР вступала в стадию либерализации одной из 5 республик РСФСР, в которой доминирующим был титульный этнос - осетины составляли 57,9% (русские 28,8%). По уровню социально-экономического развития, степени модернизации она была близка к собственно русским

¹ Язькова А.А. Конфликтный потенциал «двухсубъектных» республик Северного Кавказа - Кабардино- Балкарии и Карачаево-Черкесии // Конфликт - диалог - сотрудничество. 1999. № 1. С. 80.

² Хоперская Л.Л. Указ. соч. С. 58.

78

• областям Российской Федерации и этим существенно отличалась от других

Северо-Кавказских республик¹.

Политическое пространство Северной Осетии в 1988-1989 гг. определялось противостоянием сторонников демократизации и консервативного руководства республики. СОАССР проходит все те же этапы повышения своего статуса, что и остальные автономии. Этнический национализм осетин первоначально не выходила за рамки культурно-лингвистической мобилизации и была направлена на завершение консолидации североосетинской нации. Лингвистическая мобилизация проявилась в ходе языковой реформы 1989 г. Ее главная проблема существование в осетинском языке двух диалектов - иронского, на основе которого он функционирует в

ф форме литературного и государственного языков и дигорского. Проблема

усложнялась религиозными различиями между православными осетинами-иронцами и мусульманами осетинами-дигорцами (меньшинство). Этнополитическая мобилизация в Северной Осетии была связана с внешним фактором. Закон о реабилитации репрессированных народов актуализировал проблему Пригородного района и части Владикавказа, переданных Северной Осетии после упразднения Чечено-Ингушской АССР и депортации ингушей в 1943-1957 гг. Закон создал правовую основу для выдвижения территориальных претензий и радикализировал осетино-ингушские межнациональные

ш_} отношения. Другим фактором стал конфликт Юго-Осетинской автономии с

грузинскими националистами, в результате чего часть из почти 100 тыс. (к 1991 г.) беженцев-осетин была размещена в Пригородном районе. К концу 1991 г. в Северной Осетии этнополитические процессы стали преобладающими по сравнению с процессами демократизации.

В Адыгейской АО в отличие от Северной Осетии титульный этнос -адыгейцы составлял менее 23%, а русских - 68%. Адыгейская АО в контексте общесоюзных и общероссийских политических процессов повышает статус до

¹ См. расчеты: Г.С.Денисова. Указ. соч. С. 76-90, 151.

79

Советской Социалистической Республики в составе РСФСР (3 июля 1991 г.). Адыгейский национализм стимулировался процессами суверенизации, а также внешними факторами - межнациональным конфликтом грузин с родственными адыгам абхазцами. Этнокультурная мобилизация адыгейцев, кабардинцев и черкесов актуализирует мифологему об едином адыгском этносе, которая преувеличивала степень этнической консолидации адыгских родоплеменных образований в древности и средние века, но опиралась на несомненные исторические факты близости адыгских языков и диалектов, традиционной культуры и т.п. Поэтому этнический национализм был направлен на консолидацию адыгов. Этнические интеллектуалы массированно начинают использовать в качестве средства этнической мобилизации негативную историческую память, играющую важную роль в этническом самосознании -стереотип геноцида адыгов в годы Кавказской войны XIX в. и последующего мухаджирства¹. Республиканское национально-культурное общество «Адыгэ Хасе» (созданное в 1988 г.) выступило одним из инициаторов организации в мае 1991 г. в Нальчике Первого Всемирного Конгресса адыгов (черкесов), на котором была образована Международная черкесская консолидация адыгского и абхазо-абазинского народа. МЧА объединила движения, организации и культурные общества этих народов в СССР, странах Ближнего Востока, Европы и США. В этот период начинают обсуждаться вопросы официального признания геноцида адыгов и придания им статуса народа-изгнанника с целью предоставления возможности потомкам мухаджиров вернуться на историческую родину. В период ослабления вертикали союзной и российской власти, процессов децентрализации эти планы этнополитологами и другими этническими элитами воспринимались как стремление к созданию «Великой Черкесии», что коренным образом меняло бы этнополитическое пространство

¹ Ханаху Р.А. Кавказская война в массовом сознании Республики Адыгея и Кубани // Философия и социология в Республике Адыгея. Майкоп, 1991; Ханаху Р.А., Цветков О.М. Исторический феномен в современном преломлении//Социс, 1995. № 11; Касумов А.X., Касумов X.А. Геноцид адыгов. М., 1992 и др.

80

• Северного Кавказа¹. Акцент в центральных и региональных СМИ на такой радикальной трактовке целей МЧА (их не артикулировали официально) стимулировал этническую мобилизацию казачества и стремление к объединению тюркских национальных движений и организаций.

Таким образом, в 1988-1991 гг. происходит децентрализация вертикали власти, повышение статуса этносоциетальных образований (республик), формирование этнонационализмов классического типа, радикализация этнополитических процессов.

Следующий этап (1991-1993 гг.) был связан с распадом СССР и всеобщим кризисом цивилизационно-культурной и идеологической идентичности². На Северном Кавказе такой глубокий кризис идентичности

_# проявился третий раз за последние 200 лет: Кавказская война и интеграция в социокультурную и политическую систему Российской империи; Октябрьская революция, гражданская война и Советская модернизация; кризис социализма, распад идеократического СССР и скачкообразный переход к либеральной демократии. Иными словами, кризисы идентичности такого уровня стали циклическими, одной из характеристик развития народов Северного Кавказа. Элементами доктрин этнонационализмов становится традиционный для того или иного народа ислам, балансирующий на грани радикализма и экстремизма.

Все республики Северного Кавказа (кроме Чечни) подписали ш, Федеративный договор (3.31.1992), что создавало предпосылки для развития

договорной модели федерализма, но не снимало политические проблемы на уровне Северного Кавказа и отдельных республик. «Консервативное», поддержавшее или занявшее выжидательные позиции руководство республик оказалось под прессингом национальных движений, выступавших под

¹ Черноус В.В. Становление самоидентификации народов Северного Кавказа и геополитические утопии на Кавказе // Кавказ: проблемы геополитики и национально-государственные интересы России. Ростов-н/Д, 1998. С. 40; Черкесы на рубеже эпох. Круглый стол // Жизнь национальностей. 1999. № 2-3. С. 83-86.

² Черныш М.Ф. Национальная идентичность: особенности эволюции // Социологический журнал. 1995. № 2; Клямкин И.М. Между авториторизмом и демократией // Полис. 1995. № 2; Ядов В.А. Социальная идентификация в кризисном обществе // Социологический журнал. 1994. № 1 и др.

81

радикальными демократическими лозунгами, рассчитывая на поддержку федеральных властей.

Этнополитическая мобилизация в республиках достигает апогея и создает угрозу кардинального изменения государственного устройства на Северном Кавказе, где в условиях конституционного кризиса в Центре (между законодательной и исполнительной ветвями власти) создавало угрозу целостности России.

Острая ситуация сложилась в Кабардино-Балкарии. Движение «Демократическая Кабардино-Балкария» сразу после краха ГКЧП попыталось через организацию митингов и уличных шествий добиться смещения Председателя Верховного Совета Кабардино-Балкарии В.М.Кокова¹, но консолидация правящей элиты и отсутствие массовой базы не позволили структурировать политическое пространство республики по полюсам радикальные демократы-консерваторы по примеру общероссийского политического пространства.

Федеральное руководство не вмешивалось во внутренние дела Кабардино-Балкарии, но демонстрировало свое прохладное и даже пренебрежительное отношение к руководству республики, что катализировало политические процессы в республике, но на основе этнонациональной проблематики. Этнонационализм стал все больше проявлять себя как одна из основ институализации политических изменений в условиях высокой степени неопределенности и непредсказуемости дальнейшего политического развития.

Назначение досрочных выборов в Верховный Совет республики под давлением демократических сил сверху и снизу в условиях усиливающейся популярности национализма у кабардинцев и балкарцев вело к поляризации республиканской элиты, что делало проблематичным трансформацию политической системы в демократическую, создавая реальную угрозу ее распада.

¹ Кабардино-Балкарская правда. 1991. август - сентябрь.

82

Опережающими темпами развивались данные процессы у балкарцев в связи с затяжкой реализации Закона о репрессированных народах. В ноябре 1991 г. съезд балкарского народа провозгласил «Республику Балкария и национальный суверенитет балкарского народа» и, что «Республика Балкария является одним из субъектов, образующих РСФСР»¹. Был образован Национальный совет балкарского народа (НСБН). Непризнанный официально референдум балкарцев, в котором приняло участие 84,9% от общего числа включенных в список поддержал это решение (94,8%).

Руководству республики удалось убедить лидеров кабардинских движений и организаций отложить созыв съезда кабардинского народа до выборов президента КБР. Хотя сама проблема введения института президентства в «двухсубъектной» республике была предметом этнополитических споров, на символическом уровне и на институциональном президентская власть создавала предпосылки для стабилизации и восстановления центростремительных тенденций, но в перспективе.

Ситуация же продолжала развиваться первоначально в критическом режиме. Избрание 5 января 1992 г. президентом Кабардино-Балкарии В.М. Кокова не сняло всех проблем, т.к. на 28 (из 38) избирательных участках с преимущественно балкарским населением выборы не проводились.

Неопределенность положения определялась тем, что с одной стороны, Президент КБР присягнул «укреплять и защищать суверенитет Кабардино-Балкарской Республики и ее целостность»², а с другой стороны, 10 января съезд кабардинского народа, подготовленный с участием республиканских властей, принял решение «Восстановить суверенную Кабардинскую Республику», но на основе взаимодействия со всеми заинтересованными сторонами и органами государственной власти КБР и Российской Федерации³. Это позволило республиканским властям во главе с В.М. Коковым из одной из сторон

¹ Кабардино-Балкарская правда. 1991. 26 ноября.

² Кабардино-Балкарская правда. 1992. 10 января.

³ Там же. 1992. 14 января.

83

конфликта стать медиатором этнополитического конфликта, предотвратить развитие этнополитического процесса по экстремистскому сценарию.

Институализация этнополитического конфликта в рамках КБР позволила республиканской элите во главе с В.М.Коковым перевести его в правовой контекст. Закон об общественных объединениях КБР (май 1992 г.)¹ исключил создание общественных объединений, имевших целью насильственное нарушение единства территории КБР. Кроме того, осознание этномобилизующей роли закона о реабилитации репрессированных народов, включая экстремистские требования, привело к принятию Закона РФ об установлении переходного периода по государственно-территориальному разграничению в РФ (3 июля 1992 г.). ;

Социальная база Конгресса кабардинского народа («Адыгэ Хасэ») и Национального совета балкарского народа были ограничены в методах дальнейшей радикализации требовании «внутреннего сепаратизма», но они стремились использовать с опорой на российское руководство требования радикальной демократизации политической системы КБР. Умеренные деятели национальных движений ушли из них в государственные структуры, что усилило влияние радикальных элементов в ККН и НСБН. Ухудшение социально-экономической ситуации в КБР в связи с общероссийским кризисом, грузино-абхазский конфликт и другие внешние факторы привели к политическому кризису в КБР осенью 1992 г., который мог развиваться вплоть до неуправляемого распада республики и включением в него других республик РФ. В решающий момент твердая позиция Президента В.М.Кокова и руководства республики получила поддержку федеральных властей, обеспокоенных вооруженным конфликтом осетин и ингушей в Пригородном районе и обострением положения на границах с Чечней в ноябре 1992 г. Несмотря на отрицательные результаты референдума 25 апреля 1993 г. в

¹ Там же. 1992. 5 июля.

84

отношении предложений президента Б.Н.Ельцина¹, федеральная и республиканская элиты избегали политизации своих взаимоотношений. КБР получила поддержку за счет федеральных средств, что позволило стабилизировать этнополитическую ситуацию.

В Карачаево-Черкесской республике распад СССР также стимулировал проекты «внутреннего» сепаратизма. В развитие решения в июне 1991 г. о создании Карачаевской Республики она была провозглашена Съездом депутатов Карачая всех уровней в октябре 1991 г. В ответ последовало провозглашение Баталпашинской (казачьей) республики (август), Черкесской и Абазинской республик (октябрь 1991 г.) и Урупско-Зеленчукской республики (ноябрь).

Однако, опрос, проведенный в декабре 1991 г. Советом народных депутатов Карачаево-Черкесии показал непопулярность этих идей национальных движений и пределы их влияния - 78,6%² участников референдума высказалось за сохранение единства республики.

Обострение этнополитической ситуации в республике определялось другими обстоятельствами. Органы власти и управления в КЧР с советских времен формировались по принципу этнического представительства. Глава КЧР карачаевец В.И.Хубиев был назначен Указом Президента РФ, а Верховный Совет республики возглавил В.Савельев. Политический процесс в центре во многом определялся противостоянием президента и исполнительной власти с законодательной. Зеркальное отражение этого процесса в КЧР привело к тому, что противостояние исполнительной и законодательной ветвей власти приобрело характер противостояния этнических движений - Карачаевского «Джамагат» и «Русь». Сохранялись претензии элит остальных компактных этнических групп: черкесов, казаков (в форме республик), абазин и ногайцев (в форме национальных районов) на статус «субъектообразующих»³. В.И.Хубиев

' 62,1% выразили недоверие Б.Н. Ельцину, 65,1% его социально-экономической политике, 62,9% высказались за досрочные выборы президента (КБП. 1993.28 апреля).

² Пути мира на Кавказе. М., 1999. С. 70.

³ Хоперская Л.Л. Указ. соч. С. 58.

85

удерживал ситуацию дистанцировавшись от этнонациональных движений, опираясь на поддержку федеральной исполнительной власти, что позволило консервировать противоречия в республике в латентной форме.

В Северной Осетии этнонационализм радикализировался под демократическими лозунгами до осени 1992 г. Попытка руководителей Грузии ликвидировать Юго-Осетинскую автономную область и рост числа беженцев в республике привел к тому, что I чрезвычайный съезд осетинского народа (13-14 декабря 1991 г.) призвал реализовать право на самоопределение осетинского народа в форме воссоединения Северной и Южной Осетии «в добровольном и равноправном союзе с Российской Федерацией и Союзом независимых государств»¹. Отказ руководства России поддержать этот проект породил даже сепаратистские стремления у части радикалов - выдвижение лозунга о создании независимой республики Алания.

Другой внешний фактор изменил вектор развития этнополитической ситуации в республике. Неразрешенность ни одной серьезной проблемы, провозглашенной Ингушской Республики (1991 г.), включая территориальные, обостряет проблему Пригородного района. Уклонение от ее решения сначала союзного, а затем российского руководства приводит к нарастанию взаимной осетино-ингушской ксенофобии и формированию образа врага. Вооруженный открытый конфликт между осетинами и ингушами в Пригородном районе с участием жителей Ингушетии приобрел характер не только межэтнического, но и межреспубликанского, носит с обеих сторон экстремистский характер. Этот конфликт усилил центростремительные тенденции и консолидацию осетин и других жителей республики вокруг А.Х.Галазова, который сумел возглавить консолидационный процесс. При молчаливом согласии федеральных властей, но в противоречии с федеральным законодательством в Осетии была создана республиканская гвардия на контрактной основе и ополчение.

С еверная Осетия. 1991. 25 декабря.

86

Этнополитическая ситуация в республике Адыгея в 1992-1993 гг. продолжала развиваться под влиянием событий в Абхазии. Адыгея одна из первых на Северном Кавказе (декабрь 1991 г.) перешла к президентской форме правления. Избранный Президентом А.А.Джаримов, изолировав радикалов в адыгейских и казачьих движениях, постепенно нормализовал ситуацию в республике.

Таким образом, к осени 1993 г. в Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, Северной Осетии и Адыгее сформировались устойчивые авторитарные режимы, которые стабилизировали этнополитическую ситуацию, не допустили перехода радикализма в стадию экстремизма, насилия на этнической почве. Они смогли вступить в диалог с этническими элитами и на основе достигнутого повышения статуса и суверенизации республик смогли маргинализировать радикальные и экстремистские элементы. На уровне этносоциетальных образований (национальных республик) последние в значительной степени стали утрачивать свое влияние.

На федеральном уровне статус этносов как субъектов политики был признан в Декларации о принципах межнациональных отношений на Северном Кавказе, подписанном 15 января 1993 г. на паритетных началах лидерами национальных движений региона и официальными представителями федеральных органов власти¹. В целом процессы либерализации и этнической мобилизации в республиках в конце 1993 г. оказались уравновешены.

Стадия демонтажа прежней советской системы на Северном Кавказе заняла период с октября 1993 г. по 1997 г. (до принятия новых конституций Республик Северного Кавказа).

I этап октябрь 1993 г. - декабрь 1993 г. характеризуется упразднением советской Конституции, обсуждением и принятием новой федеральной Конституции. В ней закрепляется новая формула устройства Российской Федерации, в основе которой конституционная, а не договорная федерация.

' Текст «Декларации» см.: Хоперская Л.Л. Указ. соч. С. 127-129.

87

Конституция устанавливает равенство субъектов в составе РФ, но признает республики государством. В Конституции отсутствует признание за республиками суверенитета, что болезненно было воспринято радикальными идеологами этнических движений. В ходе обсуждения Конституции Ю.В.Хоруев (Северная Осетия) писал: «Боясь, что Российскую Федерацию постигнет печальная участь СССР, республики лишили суверенности, статуса государства и возвратили в то состояние, в котором они находились еще в 30-е годы'«. Ему вторят В.Д.Дзидзоев, А.М.Халилов и др.² В то же время принятие новой Конституции и закрепленных в ней принципов свидетельствовало о легитимации процесса демократизации на федеральном уровне в форме президентской республики. Этнополитическая мобилизация к 1994 г. теряет свою интенсивность.

II этап (1994-1998) связан с разработкой и принятием новых Конституций Республик, которые закрепляют легитимность республиканской власти и структуру местных политических пространств. В республиках этот процесс шел асинхронно, в зависимости от степени стабилизации этнополитической ситуации - Северная Осетия - Алания (ноябрь 1994 г.), Республика Адыгея (март 1995 г.), Карачаево-Черкесская Республика (март 1996 г.), Кабардино-Балкарская Республика (сентябрь 1997 г.). Соответственно начинается новая стадия - становление демократических институтов и этническая реконструкция на основе ресоциализации граждан в новую политическую систему. Во всех республиках установились социально-ориентированные авторитетные режимы, сложившиеся различными путями. В них были реализованы протодемократические модели, напоминающие модели консоциональной экстерриториальной демократии (А.Липхарт), т.е. отсутствует сложившееся гражданское общество, а демократия согласия, строится на согласованном представительстве различных социальных групп, но

² Дзидзоев В.Д. Национальные отношения на Кавказе. Владикавказ, 1998. С. 170; Халилов A.M., Гамзатов Я.Б.

Северная Осетия. 1993. 7 декабря. ^! Дзидзоев В.Д. Национальные othoi Государственное устройство России и правовой статус Дагестана. Махачкала, 1998. С. 75 и др.

88

в рамках авторитарных режимов. Это переходная модель, соответствующая во многом специфике Северного Кавказа в условиях транзита, не допускающая радикализации этнополитических процессов.

Она полностью не снимала внутреннюю противоречивость двухсубъектной республики Кабардино-Балкарии. Функциональная стабильность республики периодически испытывает обострение межэтнических отношений в связи (1994 г., 1996 г.) с нерешенностью проблем балкарского народа, связанных с депортацией.

III этап (с 1999 г.) характеризуется укреплением вертикали власти. Создание Южного федерального округа позволило в кратчайшие сроки снять противоречие между федеральным и местным законодательством в субъектах РФ, что создает предпосылки для правового регулирования политического радикализма и подавления этнорелигиозного экстремизма в регионе.

В Карачаево-Черкесской Республике функциональная стабильность «представительской модели» удерживалась искусственно - В.А.Хубиев вплоть до 1999 г. был единственным в Российской Федерации назначенным, а не избранным главой Администрации Республики. В период выборов Президента вновь началась этническая мобилизация, в результате чего население республики раскололось по этническому принципу, и возобновилась идея «внутреннего» сепаратизма - создание Черкесской АО с вхождением ее в Ставропольский край. Новое качество ситуации в том, что процессы демократизации и этнополитики протекают теперь на правовом поле. Правовой же основы для разделения республик в действующей Конституции нет, тем более, что такое решение может вновь запустить механизмы этнополитического экстремизма¹. Президенту КЧР В. Семенову удается контролировать этнополитическую ситуацию в республике, но латентная напряженность сохраняется на высоком уровне.

' Хоперская Л.Л., Харченко В.В. Динамика конфликта//Сеть этнологического мониторинга и раннего предупреждения конфликтов. Бюллетень. М., 1999. № 27. С. 49-51.

89

В Северной Осетии - Алании выстраивается модель социал-демократического типа¹. Ее неустойчивость и возможность замещения демократических процедур этнополитической мобилизацией зависит от разрешения конфликта в Пригородном районе и развития ситуации с Юго-Осетией в составе Грузии.

В республике Адыгея сложилась модель, построенная на конституционно закрепленном этническом паритете, которая включала: 1) равное представительство титульного адыгского (23% населения) и остального населения; 2) формирование избирательных округов на основе компактных поселений адыгейцев; 3) билингвизм в государственном управлении, делопроизводстве, СМИ, способствовала установлению функциональной стабильности. Но латентная напряженность сохранялась и периодически выплескивалась в СМИ . Очевидная неконституционность такой модели привела к ее упразднению в 2002 г., но она сыграла свою позитивную роль в переходный период.

К середине 90-х годов классический национализм во всех республиках Северного Кавказа на данном этапе себя исчерпал, ограничивается паритетными этнокультурными формами, религиозный фактор не приобрел самостоятельной роли и экстремизм на религиозной почве носит маргинальный характер. Идеи этнонационализма не играют активной политической роли. Это признают даже идеологи адыгского, наиболее интеллектуально обеспеченного и институализированного на Северном Кавказе. Так, проф. В.Х.Кажаров горько сетует в одной из публикаций: «Последнее десятилетие наглядно показало, что поглощенность народа исключительно материальными заботами оказывает губительное воздействие на общественную мораль и состояние исторического сознания... Говоря о гибели народа, я имею в виду этническую, а не

' Волков Ю.Г. Политическое состояние общества Юга России в постперестроечное время: состояние, перспективы, ожидания // Государственное и муниципальное управление. 2000. № 3. С. 37. ² См. газеты, отражающие взгляды различных этнических движений: «Закубанье» (Союз славян) и «Голос адыга» и др.

90

биологическую смерть. В качестве биологической массы «адыги» еще долгое время будут влачить жалкое пассивное существование, став средством или материалом для развития других, более жизнеспособных народов, не утративших самоуважения и «воли к жизни». И тогда нам уже не поможет никакой суверенитет»¹. Это излишне эмоциональное заявление свидетельствует о кризисе классической формы этнонационализма, началом процесса ресоциализации граждан различной этничности в новую демократизирующуюся политическую систему Российской Федерации. Данный процесс также может быть охарактеризован как процесс социокультурной реконструкции народов Северного Кавказа.

Иная динамика этнополитического конфликта, с религиозной мобилизацией сложилась в Чечне.

Самопровозглашенная Чеченская Республика отказалась подписать 10 октября 1992 г. Федеративный договор с Россией, а в декабре 1993 г. не приняла участие в референдуме по принятию Конституции Российской Федерации и выборах в Федеральное Собрание. Оставаясь с точки зрения международного права и Конституции РФ 1993 г. субъектом Российской Федерации, Чеченская Республика развивалась вне общероссийских политических трансформационных процессов, хотя испытывала их влияние.

В данный период в Чеченской Республике была предпринята попытка построить независимое этнократическое государство на формально демократических принципах. Синтез формально демократических заявлений и правовых актов с радикальной этнонационалистической политикой имел своим результатом не продолжение демократического транзита, а установление криминально-милитаристской диктатуры и проявление в наиболее последовательной форме на постсоветском пространстве архаического синдрома.

¹ Кажаров В.Х. Если геноцид не осужден, то он продолжается // Нарт. 2000. № 2. С. 28.

91

♦ Политическое и этническое пространство Чеченской Республики

определялись рядом специфических черт и факторов.

Не признанная Чеченская Республика занимала важнейшее геополитическое положение в центре Кавказа. Через Чечню проходят общекавказские транспортные, нефте- и газовые коммуникации. Чечня обеспечивает влияние на страны Закавказья и северокавказские субъекты Российской федерации. Это объективно включает Чечню в сложную систему международных и межкавказских отношений. Разрыв отношений ставил под вопрос поддержание экономического потенциала республики, полностью зависимого от электроэнергии и других товаров, сырья и материалов, необходимых для жизнеобеспечения населения.

ф Режим Д.Дудаева не смог установить контроль над Надтеречным

районом, лидер которого У.Автурханов, опираясь на местное население, занял антидудаевскую позицию. Не была определена и граница с Ингушской Республикой.

Модернизированная структура чеченского общества оказалась разрушенной в связи с усилением миграции русского и русскоязычного населения.

Одномоментный слом существовавших до этого государственных структур и местного самоуправления ослабил управляемость чеченским

«, обществом, обострил борьбу групповых и клановых интересов пришедших к

власти политических группировок, каждая из которых рассчитывала занять ключевые позиции в формирующихся структурах государственной власти и местного самоуправления, принять участие в перераспределении собственности. Борьба между ними сопровождалась «бесконечным декларированием принципов демократии, прав человека, правового государства. Особенно назойливо утверждалась приверженность молодой

92

республики принципам международного права, интерпретация которых носила весьма вольный и вульгаризированный характер»¹.

Конкуренция в чеченском обществе практически уже в декабре 1991 г. переносится в плоскость противостояния Парламента и Президента Чеченской Республики. Парламент и президент развернули соответственно активную законодательную и указную деятельность. Парламент стремился создать правовую основу для реализации принципа разделения властей. 18 декабря 1991 г. Парламент принял «Закон о деятельности Президента Чеченской Республики» и «Закон о деятельности Парламента Чеченской Республики»² -которые представляли попытку формирования президентско-парламентской республики с признанием ряда прерогатив парламентаризма (право импичмента, отмены указов и распоряжений президента, смены Кабинета Министров и отдельных министров и т.д.). Был принят достаточно демократичный Закон о местном самоуправлении (29 декабря 1991 г.)³.

Однако создание подобных институтов в условиях отсутствия гражданского общества не могло обеспечить их эффективного функционирования. Фактически происходит не модернизация, а архаизация социального и государственно-правового порядка. В маргинальных средах неизбежно создаются условия для постоянного воспроизводства структур, характерных для предшествующих стадий развития. Архаические формы потестарных отношений активизируются в периоды общественно-политических кризисов и дезинтеграций. Этот феномен комплекса архаических явлений, представлений, стереотипов и норм поведения получил название архаического синдрома⁴. Архаический синдром способствует размыванию или сужению сферы рационального, усиливает воздействие иррационального и чувственно-эмоционального восприятия окружающей действительности,

1

² Парламент Чеченской Республики. Законы. В 5-ти вып. Грозный, 1992. Вып. 2. С. 1-3.

³ Там же. Вып. 5. С. 1-5.

⁴ Концепция программы «Архаический синдром в бывшем Советском Союзе. Проблема возрождения архаического сознания в экстремальных ситуациях и закрытых культурных средах // Пространство и время в архаических культурах. М., 1992. С. 79.

93

Сарматин Е.С. Указ. соч. С. 66.

укрепляет мифологическое мышление, поскольку он обусловлен ментальными архетипами, восходящими к этносоциополитогенезу. На базе этих глубинных слоев сознания воспроизводятся поведенческие стереотипы, определяющие, во многом бессознательно, политическую деятельность как управляемых, так и лидеров¹, в том числе традиционных форм проявления насилия.

В Чечне это проявилось в создании Совета старейшин - Мехк-Кхела, мнение которого согласно законам президент и Парламент Чеченской Республики должны были учитывать при решении особо важных вопросов. Радикальная попытка возродить традиционный институт надтайповой и надтукхумной власти, объединявшей в своих руках судебную, законодательную и исполнительную был связан с поиском формы интеграции чеченского общества. В период этнокультурной мобилизации была создана мифологема Мехк-Кхела как института изначальной чеченской демократии, концентрированного выражения чеченского демократизма.

Межтайповые противоречия в 90-е годы проявились в том, что большая часть равнинных тайпов поддержала оппозицию, а большая часть горных -Д.Дудаева.

Мехк-Кхел также после своего создания не ограничился функциями «государственного совещательного органа» и стал выступать в роли института морального контроля за властью, в частности, за деятельностью торговых организаций, рассмотрением конфликтов между гражданами и сельскими общинами в ходе передела земельной собственности и т.д.

В период криминально-экстремистской диктатуры Д.Дудаева (июнь 1993 - ноябрь 1994 гг.) усиливается архаизация чеченского общества. Объявленная фактически, по словам Л.Д.Магомадова, вне закона² интеллигенция и модернизированная часть чеченцев мигрирует в города Российской Федерации. Дудаев стремился укрепить свою диктатуру за счет

¹ Потестарность: генезис и эволюция. СПб., 1997. С. 209. ^! Марию. 1993. 2 июля.

94

опоры на радикальные течения в традиционном для чеченцев исламе. Созданный после провозглашения независимости Чечни Совет улемов во главе с муфтием М.-Б.-Х. Арсанукаевым (представитель накшбандийского тариката) занял позицию невмешательства в политическую борьбу. Дудаев и его идеологи делают ставку на сторонников кадирийского тариката, наиболее преследуемого в советское время. В апреле был созван внеочередной съезд мусульман Чечни, который постановил распустить за пассивность муфтият и Совет улемов, а вместо них учредить новый орган - Исламский центр, во главе с советником президента по делам религии М.-Х.Аслабековым. Вирдовая религиозная структура чеченского общества не позволяла консолидировать чеченское общество на основе традиционного ислама (суфизма). Мусульманское «духовенство» Чечни и его адепты оказались расколоты. Исламский центр стал идеологической опорой экстремистских действий Дудаева, а прежний состав муфтията и Совета улемов во главе с М.-Б. Арсанукаевым перешли на сторону оппозиции.

Если Мехк-Кхел поддержал Исламский центр, в его политике исламизации дудаевской диктатуры, то большинство тайпов поддержало оппозицию. 18 сентября 1993 г. представители всех тайпов Чечни провели в Грозном I съезд и потребовали от Дудаева в течение трех месяцев сложить свои полномочия, провести парламентские выборы, референдум о статусе Чеченской республики. Против организаторов съезда было возбуждено уголовное дело и в условиях чрезвычайного положения они прекратили свою деятельность¹. В политическом процессе Чечни традиционные структуры оказались неэффективны, хотя на местном уровне и организации локальной поддержки своим представителям сохраняли функцию защиты и поддержки.

Укрепившаяся в России после октябрьских событий 1993 г. и принятия новой Конституции президентская власть активизировала свою политику в

' Гакаев Д. Указ. соч. С. 40.

95

Чечне, стремясь вернуть ее де-факто в свое конституционное и правовое пространство.

Оппозиционные Дудаеву силы объединились на территории Надтеречного района, глава которого У. Автурханов не признавал легитимной власть Д. Дудаева. 4 июня 1994 г. в ст. Знаменское прошел народный съезд Чеченской Республики, который охарактеризовал результаты политики режима Дудаева как «грань национальной катастрофы» и «создал Временный Совет Чеченской Республики, наделив его полномочиями высшего органа власти»¹. Временный Совет получил признание и поддержку властей Российской Федерации, особенно активно включившегося в процесс с миротворческой миссией Р.Хасбулатова, бывшего Председателя Верховного Совета РФ. Чечня втягивалась в гражданскую войну. Попытки сепаратного демократического транзита на моноэтнической основе в условиях роста экстремистского этницизма привела к деструкции, архаизации и фактическому распаду чеченского этносоциума в период, когда в других республиках Северного Кавказа начинается этап этнической реконструкции и ресоциализации в новой демократической системе. ;

Неудачный штурм Грозного оппозицией, подкрепленной советниками российской армии,26 ноября 1994 г. показал, что в Чечне начинается гражданская война. Вмешательство федеральных сил для наведения конституционного порядка привело к значительным разрушениям и жертвам.

Краткий восстановительный период 1995 - августа 1996 гг. был прерван Хасавюртовскими соглашениями, которые вернули состояние Чеченской Республики Ичкерии к концу 1991 г., но с полностью разрушенной социальной структурой.

Получив признание де-факто независимости, Чеченская Республика Ичкерия осталась непризнанным государством. В условиях изоляции продолжился распад экономики и социальной структуры чеченского общества.-

Возрождение. 1994. № 1; см. также: Чечня от Мансура до Джохара // Наш Дагестан. 1996. № 1-3 (174-175).

96

Убедительная победа на выборах Президента ЧРИ А. Масхадова над своими соперниками-союзниками Яндарбиевым и Басаевым не стала достаточной предпосылкой консолидации чеченского общества.

В Конституцию Чеченской Республики 1992 г. были внесены 11 ноября 1996 г. и 3 февраля 1997 г.¹ дополнения и изменения. Статья 1 Конституции была дополнена положением, что «Государственный суверенитет и независимость Чеченской Республики неделимы, незыблемы и к полномочиям органов государственной власти не относятся», что фактически исключало компромисс с Российской Федерацией по вопросу статуса Чечни.

Хасавюртовские соглашения были восприняты сепаратистски настроенной частью чеченцев как победа, что вызвало настоящую эйфорию. В 1996-1998 гг. чеченский национализм проявляется в самых крайних формах: проповеди чеченской исключительности, избранности чеченцев, чистоты крови, их высшей духовности и т.д. В крайних формах чеченской национальной идеи утверждается: «Нахчи - единственные, кто сохранил верность своему происхождению и не сошел с пути Истины. Ключом к действительной истории человечества является история Нахчи... Нахчойская идея внеисторична по своему происхождению, поскольку существует с момента сотворения Аллахом мира и человека. В силу своей универсальности Нахчойская идея выступает в качестве объединяющего начала и осуществляет этнокультурную связь человечества. Выход Нахчойской идеи из скрытого состояния (в момент упадка и деградации) есть начало конца драмы человечества. Установление Нахчойского порядка будет концом античеловеческой истории, что дает возможность выхода на подлинно человеческое бытие. Приход к власти чистых в этнокультурном отношении Нахчи ускорит процесс становления Нахчойского (Человеческого) порядка»². Один из ведущих идеологов радикального

' Конституция Чеченской Республики (С изменениями, дополнениями, внесенными Законом от 11 ноября 1996 года, законом от-3 февраля 1997 года). Грозный: Джохар, 1997.

² Абубакиров Х.И. Нахчойская идея - человеческая идея! // Тезисы докладов региональной научно-практической конференции «Мир, согласие и сотрудничество», посвященной 60-летию Чеченского госуниверситета. Грозный: Джохар, 1998. С. 248-249.

97

чеченского этнонационализма Дени Баксан развивал эти идеи: «Война сделала чеченский народ зрелым, научила его постигать и оценивать истину и ложь, добро и зло. Война бросила нас в самый центр исторических вихрей, сотрясающих человечество. Мы выходим из тени великих держав, на нас обращает внимание весь мир. Настала пора изменений и переустройства. Мы должны взглянуть в зеркало своей судьбы. Свершились знамения, отмечающие смену эпох... На народ нахский возложена в этом мире великая миссия соответствия - своей крови, своему первозаряду, своему завету и энергии земли, на которой он обитает»¹. В идеологии этницизма с явными чертами патологии борьбе чеченцев приписывается сакральный характер: «След Сатаны явственно различим за кулисами Русско-Чеченской войны, ибо это даже не война христиан с мусульманами, это борьба мусульман с безбожниками... Сегодня чеченцы столкнулись с самой острой, самой губительной формой сатанизма, выступившего в виде громадной, вооруженной до зубов армии, не щадящей никого и ничего»². По мнению некоторых авторов такой тип этнонационализма можно квалифицировать как «исламизированный чеченский фашизм»³., крайнюю форму этнорелигиозного экстремизма.

А.Масхадов никогда не допускал, по крайней мере публично, подобных заявлений, но сделав ставку на вооруженное меньшинство народа, стоящего на сепаратистских позициях, он вынужден был поддерживать шовинистические настроения, как консолидирующий чеченскую этнонацию фактор. (Справедливости ради необходимо отметить, что и многие умеренные националисты в этот период отмечали: «чеченцы считают себя равными друг другу и всегда стремятся быть лидерами среди других, что их предки долгое время были первыми среди окружающих народов, являясь, по сути, гегемоном среди Кавказских народов. А о том, что именно чеченцы на протяжении

¹ Дени Баксан. След сатаны на тайных тропах истории. Грозный, 1997. С. 4, 6.

² Там же. С. 186-187.

³ Черноус В.В. Цивилизационно-культурный полилог на Северном Кавказе: некоторые современные конфликтогенные тенденции // Кавказский регион: проблемы культурного развития и взаимодействия. Ростов- н/Д,2000.С. 179.

98

длительного времени были и остаются гегемонами на Кавказе, свидетельствуют сами российские источники, указывавшие на невозможность решения кавказских вопросов минуя Чечню»¹). Крайняя форма чеченского национализма, как и другие его разновидности не смогли преодолеть религиозного и этнокланового партикуляризма чеченцев. Раскол в чеченском обществе после короткого периода националистической эйфории углубился. Новая квазиэлита не смогла предложить реальной программы самостоятельного выхода из послевоенной разрухи. Чечню покинула не только большая часть русскоязычного населения, но и чеченцев. В Чечне постоянно углублялся распад хозяйственных, социальных и культурных связей чеченского этносоциума. А. Масхадов теряет поддержку как внутри Чечни, так и в России, сделав ставку на нереализуемую идею полной независимости Чечни. «В этой ситуации теряет смысл формула безоговорочной политической поддержки Масхадова как единственного деятеля, способного пойти на компромисс с федеральным центром по вопросу о статусе ЧР»². Уже в 1997 г. возобновляется политическое и военное противоборство вооруженных фуппировок за власть, сферы влияния, передел собственности и доходов.

Неудачи чеченского этнонационализма в построении современной независимой государственности актуализировали идеологии экстремистского регионального и исламского интефизма.

Эти идеологии появляются в конце 80-х годов XX в., хотя в период становления этнонационализмов, этнической самоидентификации, уступали в популярности идеям возрождения и укрепления собственно этнических ценностей, суверенизации и обретения этнонациональной государственности.

В начале 90-х годов в различных модификациях выдвигается «Кавказская идея»³, идеологи которой не отрицая культурного и

' Сигаури И.М. Очерки истории и государственного устройства чеченцев с древнейших времен. М., 1997. С. 7.

² Пути мира на Кавказе. М., 1999. С. 34.

³ Абдулатипов Р.Г. Кавказская цивилизация: самобытность и целостность // Научная мысль Кавказа. 1995. № 1; Кухианидзе А.В. Кавказоцентристская концепция демократии // Научная мысль Кавказа. 1995. № 4; Кзоева Т.У. Кавказский суперэтнос // Эхо Кавказа. 1994. № 2 и др.

99

конфессионального многообразия Кавказа исходили из представления об общих исторических корнях и ментальности народов. Истоки идеи кавказской общности обнаруживаются в мифологии и эпосах народов Кавказа, проявились в попытках создать Кавказскую государственность Шамилем в Х1Хв:, Кавказскую федерацию в годы Гражданской войны. Такие замыслы сохранялись в работах некоторых представителей Кавказской эмиграции.

Новый импульс на Северном Кавказе они получили в 1989 г., когда в августе в Сухуме на 1 съезде народов Кавказа была учреждена Ассамблея горских народов Кавказа, затем переименованная в Конфедерацию горских народов Кавказа. 3-й съезд горских народов Кавказа объявил о «процессе восстановления суверенной государственности народов Кавказа и провозглашает Конфедерацию горских народов Кавказа правопреемником независимой Северо-Кавказской республики (Горская республика), образованной 11 мая 1918 г.¹ Борьба за гегемонию в КГНК велась между адыгскими и чеченскими националистами. Возглавив ОКЧН Д.Дудаев, сразу предъявил претензии Чечни на гегемонию на Кавказе: «Мы не забываем о том, что на нас лежит ответственность за судьбу братских нам народов Кавказа. Объединение всех народов Кавказа в единое сообщество равноправных -единственный и перспективный путь в будущее. Мы, лично я, придаем особое значение вопросу единения Кавказа. Мы обязаны стать инициатором такого единения, ибо находимая в центре интересов народов нашего Горного края как географически, экономически, так и этнически»². Он пытался использовать любые варианты концептуализации независимого «Кавказского дома», для дополнительного давления на российский центр. «Кавказская идея» предполагала реализацию принципа этнического самоограничения, сопряженности национальных интересов, на что националистические элиты были имманентно не способны.

' Цит. по: Анчабадзе Ю. Идеология регионального интегризма в современном общественно-политическом

сознании народов Кавказа // Конфликт - диалог - сотрудничество. 2000. № 2. С. 29.

² Цит. по: Плотников В. Президент Чечни или имам Кавказа?//Независимая газета. 1991. 26 октября.

100

Радикальные варианты субрегиональной интеграции предложили адыгские и тюркские националисты. На Северном Кавказе идеология пантюркизма артикулировалась отдельными интеллектуалами и не получила широкого распространения ни у элит, ни в обыденном сознании. Ассамблея тюркских народов предполагала интеграцию части кавказских народов на лингво-генетических принципах (азербайджанцы, балкарцы, карачаевцы, кумыки, ногайцы). Адыгский и тюркский варианты субрегиональной интеграции свидетельствовали о минимизации возможностей осуществления общекавказских проектов. Чересполосное проживание адыгов и тюркских народов взаимно блокировали оба субрегиональных проекта. Для чеченских националистов они были интересны лишь как инструменты, которые можно было использовать в борьбе с федеральными властями.

На развитие ситуации в Чечне в большей степени оказали влияние попытки использовать интегративные возможности ислама. На Северном Кавказе ислам появляется уже во второй половине VII в. в ходе нашествия Арабского халифата на Дагестан. С XVI в. мусульманские миссионеры проникают к нахским племенам и обществам¹. Среди горских народов Дагестана и в Чечне уже в XII-XVI вв.² получает распространение суфизм -мистическое учение в суннитском исламе, которое отстаивало идеалы духовного самосовершенствования и равенства³. Ускоренное распространение на Северном Кавказе суфизм получил в годы Кавказской войны как интегративная религиозная идеология. На Северном Кавказе получили распространение четыре суфийских тариката - накшбандийа, кадирийа, халидийа и шазилийа. Первоначально широкое распространение в Чечне получил тарикат накшбандийа, который стал основой идеологии ислама Шамиля, в котором некоторые авторы усматривают исламский вариант северокавказского национализма. В конце войны распространение в Чечне и

² Шихсаидов А.Р. Эпиграфические памятники Дагестана. М., 1984. С. 8.

' Авксентьев А.В. Ислам на Северном Кавказе. Ставрополь, 1973. С. 10. ^! Шихсаидов А.Р. Эпиграфические пам; ³ Ислам. Справочник. М., 1983. С. 106.

101

Ингушетии получил в результате проповедей Кунта-Хаджи Кишиева тарикат кадирийа («зикризм»), призывающий к смирению и миролюбию. Суфизм не смог объединить чеченцев. Исламская умма Чечни оказалась разделена не только на тарикаты, но каждый из них разделился на конкурирующие вирды во главе с у стазами-шейхами.

Несмотря на репрессии в 30-40-е годы XX в. против мусульманских шейхов (по данным Д.Гакаева все 38 шейхов Чечни были репрессированы и физически уничтожены)¹ эта сложная религиозная структура сохранилась. Но если накшбандийский тарикат удовлетворился нишей, представленной ему при советской власти, то кадирийа занял непримиримую, но не насильственную оппозицию по отношению к советской власти.

Официальное возрождение и признание ислама в годы перестройки совпали с ростом исламского фактора в мировой политике (Иран, Афганистан и др.). В 1988 г. было создано духовное управление мусульман Чечено-Ингушетии, которое было занято строительством мечетей, мусульманских учебных заведений и не вмешивалась в политику. Поэтому в чеченском национализме, как и в общекавказских интегртивных проектах, мусульманский аспект присутствовал, но не акцентировался.

С приходом к власти Д.Дудаева и провозглашением независимости Чеченской республики он начинает использовать в попытке консолидации и чеченцев ислам, способствуя его политической радикализации. Опору режима составили последователи Кунта-Хаджи, мюриды кадирийского тариката, их ритуальный «Зикр» стал одним из символов Чеченской Республики Д.Дудаева².

В период военных действий 1994-1996 гг. чеченские националисты пытались своей борьбе придать характер священной религиозной войны. С призывами к газавату выступили влиятельные шейхи Х.Алсабеков, А.-Х.

¹ Гакаев Д. Очерки политической истории Чечни (XX век). М., 1997. С. 163.

² Кудрявцев А.В. Ислам и государство в Чеченской республике // Восток. 1994. № 3. С. 67; Акиев В.Х., Магомадов С.С. Суфийские братства в Чечне, их взаимоотношение и участие в современной общественно- политической жизни // Научная мысль Кавказа. 1996. № 3. С. 64.

102

Кадыров, но затем отказались от них из-за несоответствия Корану и противоречий с Д. Дудаевым.

Вплоть до 1997 г. исламский фактор в Чечне играл вспомогательную роль. Очевидный кризис идеологии чеченского национализма, в связи с его неспособностью реализовать в 1996-1997 гг. идею полной независимости привел к поиску других форм мобилизации - использованию мобилизационных возможностей в исламе. Под мобилизацией (политической и социальной) в исламе понимается тот способ (включая социальные механизмы его практического применения), которым поведение людей организуется и направляется на решение тех задач и достижение тех целей, которые ставит перед собой исламский радикализм как политическая идеология¹.

К этому же подталкивал успешный опыт исламской мобилизации в Иране, Афганистане, Палестине. Как показали предыдущие события суфизм и другие традиционные для Северного Кавказа варианты ислама эту роль выполнить не могли.

В годы режима Д.Дудаева в Чечне получило распространение новое для Северного Кавказа религиозно-политическое учение ваххабизм. Ваххабизм как религиозно-политическое течение в исламе появился в первой половине XVIII в. в Аравии. Ваххабизм - фундаменталистское (салафитское) учение, отстаивающее чистоту древнего ислама, существовавшего со времени пророка Мухамеда и первых четырех халифов. Ваххабизм непримиримо относился к последующим нововведениям и призывал к беспощадной борьбе с мусульманами, отошедшими от древних догм. Сущность неоваххабистской доктрины лежит не в религиозной и даже не в социальной, а в политической плоскости. «Важнейшим моментом этой доктрины является специфическое представление о джихаде как непримиримой борьбе не только против язычников, но и против мусульман, не разделявших ваххабистские идеи»².

¹ Добаев И.Л. Исламский радикализм в международной политике. Ростов-н/Д, 2000. С. 52.

² Идрис Абдуллах. Ваххабизм: история проблемы // Мусульмане. № 1 (4). 2000. С. 57.

103

Политически ориентированный ваххабизм стал идеологией освобождения Аравийского полуострова от Османской империи. Распространение ваххабизма в других странах наталкивается на сопротивление, т.к. ваххабизм стремится преодолеть местные национальные и культурные особенности.

В 1994 г. (по другим данным в 1990 г.) ваххабизм проникает из Саудовской Аравии в Дагестан (даргинские села Кадар, Чабан-Махи и Карамахи), а оттуда в Чечню. Социальную базу распространения ваххабизма составили маргинализированные страты этносов Северного Кавказа, которые утратили социальные связи в результате системного кризиса как в модернизированной, так и в традиционной частях общества, оказались сконцентрированы в разрывах социальных структур. Проповедь представителями ислама мира и согласия, терпения не предлагали путей выхода из кризиса. Радикальные и экстремистские цели ваххабизма, их стремление сломать вирдовые, тайповые и клановые структуры чеченского общества находили поддержку у наиболее обездоленной и маргинальной части чеченцев. Рост их влияния обеспечивался также значительными финансовыми ресурсами из зарубежных и криминальных источников, а также участием в военных действиях против российских войск в 1994-1996 гг. Несмотря на многочисленные конфликты суфийских вирдов с ваххабитами по религиозным, бытовым и другим вопросам их влияние постоянно росло.

Ваххабизм стал использоваться как исламская мобилизация антимасхадовской оппозицией во главе с полевыми командирами С.Радуевым, Ш.Басаевым, Х.Исрапиловым, А.Бараевым и др. На позиции ваххабизма переходят также видные идеологи «чеченской революции» З.Яндарбиев, М.Удугов. Резкая политизация ваххабизма на Северном Кавказе и его отход от ваххабизма, существующего в Саудовской Аравии, делает целесообразным использовать термин «северокавказский ваххабизм» (В.Х.Акаев)¹ или неоваххабизм.

' Акаев В.Х. «Северокавказский ваххабизм» - разновидность исламского радикализма // Научная мысль Кавказа. 2000. №3.

104

Деятельность «ваххабитов» в Чечне приобрела легитимную основу в 1996 г., когда и.о. президента З.Яндарбиев отменил своим указом действие на территории Чечни советско-российских законов и ввел в действие «Уголовный кодекс-шариат», являющийся механически переписанной копией Суданского уголовного кодекса.¹

В сентябре 1996 г. «в целях создания необходимой основы для углубленного изучения и постижения Корана «Ислама» был издан указ президента ЧРИ З.Яндарбиева «Об изучении арабского языка в общеобразовательной школе ЧРИ»². Этим указом началась арабизация школьного обучения в Чечне.

По инициативе З.Яндарбиева 11 ноября 1996 г. в ст.4 Конституции ислам был провозглашен «государственной религией Чеченской Республики Ичкерия». Исламизации подверглась судейская система ЧРИ. В реализации Конституции 1997 г. в Чеченской республике действовали следующие суды: Конституционный Суд ЧР, Верховный Суд ЧР и его подразделения, Высший Арбитражный Суд ЧР (ст. 94-108). В то же время указом президента З.Яндарбиева был введен высший Шариатский Суд и его подразделения. Полномочия светского и шариатского суда не были четко разграничены. Вначале предполагалось параллельное существование и постепенное совмещение светских и шариатских норм. Но это не соответствовало задачам исламской и политической мобилизации. Шариатские суды Чеченской республики, состоявшие из ваххабитов, в т.ч. прибывших из арабских стран или получивших там образование, превратились в высшую судебную власть. Рассмотрение дел осуществлялось без участия прокуратуры и адвокатуры, однако, осужденный имел право обратиться с апелляцией в Верховный шариатский суд, решение которого является окончательным. Были введены публичные казни и телесные наказания.

А каев В.Х. Суфизм и ваххабизм на Северном Кавказе. М., 1999. С. 12. ² Арухов З.С. Экстремизм в современном исламе. Махачкала, 1999. С. 147.

105

Этнорелигиозный экстремизм привел к архаизации, точнее варваризации, судопроизводства обосновывалась «ваххабитами» с точки зрения мобилизационных факторов, как морально-психологическое воздействие на население. По их мнению это соответствовало чеченскому менталитету - «для чеченца публичное наказание является сильным моральным фактором. Такая мера очень быстро и эффективно приводит к дисциплине, особенно в армии»¹.

Для большинства чеченских националистических идеологов исламская идентичность также представлялась важным интегративным механизмом, позволяющим сплотить не только чеченцев, но и народы региона. Построение Исламского государства входило в число обязательных предвыборных лозунгов претендентов на пост президента ЧРИ в 1997 г. В ноябре 1997 г. Ичкерия была объявлена Чеченской Исламской Республикой. Это не способствовало ни росту авторитета, ни международному признанию республики и новое официальное название практически не использовалось. ',

Если чеченские националисты, включая А.Масхадова, ориентировались на построение независимого этнического исламского государства, то радикальные ваххабиты начинают активно пропагандировать более глобальную идею «исламской нации на Кавказе», создание на Кавказе исламского халифата². По мнению М.Удугова, только ислам (ваххабизм) способен элиминировать этноклановые черты из регионального сознания и консолидировать его на антироссийской основе.

Интегративную роль в Чечне ваххабизм в Чечне сыграть не смог, он стал инструментом политической борьбы, обострил противоречия в чеченском обществе, ускорил его дальнейшую архаизацию и криминализацию.

После избрания А.Масхадова президентом отношения между традиционным исламом и ваххабитами продолжают обостряться как на бытовом, конфессиональном, так и политическом уровнях. В январе 1998 г. Президент Чечни А.Масхадов формирует правительство с участием лидеров

¹ Цит. по: Арухов З.С. Указ. соч. С. 148.

² Удугов М. Когда я говорю о Дагестане, я подразумеваю Чечню // Путь ислама. 1997. № 67.

106

ваххабитской оппозиции (Ш.Басаев, М.Удугов и др.). Однако политический компромисс между традиционалистами - опорой А.Масхадова и ваххабитами оказался недолгим.

Ваххабиты, не удовлетворяясь процессом исламизации Чечни ставят задачу включить в исламскую мобилизацию Дагестан. В феврале - апреле 1998 г. создаются «Центральный фронт освобождения Кавказа и Дагестана», «Организация исламского единства Кавказа» (во главе с З.Яндарбиевым), «Конфедерация народов Ичкерии и Дагестана» (во главе с Ш.Басаевым). Экстремистская деятельность ваххабитов ставила угрозу втягивания Чечни в новый военный конфликт, что усиливало недовольство традиционалистов. В июле 1998 г. произошло кровавое столкновение ваххабитов с отрядом полевого командира С.Ямадаева, в котором погибло до 100 человек. Неуправляемость ваххабитов, создавших фактически параллельные конституционным органам власти Чечни военные и политические структуры привела к обострению отношений А.Масхадова и ваххабитами. Обе стороны обвинили друг друга в расколе. Муфтий А.Х.Кадыров развернул борьбу с распространением ваххабизма, по его инициативе был создан в Грозном Конгресс мусульман Северного Кавказа, который призвал органы власти Северного Кавказа объявить ваххабизм вне закона, «немедленно расформировать вооруженные группировки проваххабитского характера», президенту Чечни предлагалось избавиться от «представителей администрации президента и правительства морально и материально, поддерживающих это экстремистское течение»¹. Параллельно развивался при попустительстве федеральных властей конфликт ваххабитских организаций в Дагестане. Вооруженные формирования, выступающие под флагом ваххабизма, превращаются в опорные пункты международного терроризма. В 1998 г. ими осуществлены покушения на А.Масхадова, В.Арсанова, А.-Х.Кадырова, С.Ямадаева, убийство генпрокурора М.Магомадова, зам. министра шариатской безопасности Ш.Увайсаева и др.

' Акаев В.Х. Суфизм и ваххабизм на Северном Кавказе. М., 1999. С. 14.

107

Обычной практикой становится похищение людей с целью выкупа, демонстративные издевательства и казни заложников, включая варварскую казнь трех граждан Великобритании и одного новозеландца. :

Противоречия проявлялись и на институциональной основе: между Парламентом и Верховным шариатским судом, который активно вторгался в законодательную деятельность после объявления Чечни исламским государством. Пытаясь перехватить инициативу А.Масхадов 3 февраля объявил о введении в Чечне полного шариатского правления. Была приостановлена деятельность парламента, создана комиссия по разработке Конституции, основанной на шариате, и консультативный орган при президенте - Шуру.

Приветствуя эти решения как проявление истинного ислама, Ш.Басаев заявил, что в условиях шариатского правления автоматически упраздняется должность президента. Опираясь на так называемые военно-патриотические силы Ш.Басаев создает «свою» Шуру как высший государственный орган, в составе известных полевых командиров. Тем не менее добиться доминирования в Чечне «ваххабизма» не удалось и они активизируют усилия, чтобы выйти за границы Чечни. 17 апреля 1999 г. съезд «Конфедерации народов Ичкерии и Дагестана» принимает решение перенести свою деятельность в Дагестан. Яндарбиевская газета «Кавказская Конфедерация» прямо призвала дагестанскую молодежь «принять участие в джихаде»'. 2 августа 1999 г. происходит вторжение ваххабитских вооруженных формирований в Дагестан, которое завершилось разгромом отрядов боевиков федеральными войсками, получившими поддержку основной части населения Дагестана.

В сентябре 1999 г. прорабатывались варианты нового вторжения в Дагестан², но они были сорваны начавшейся в октябре антитеррористической операцией российских войск в Чечне. В ходе этой операции основные силы

' Обращение к молодежи Кавказа амира джамаата Урус Мартана Умара бен-Исмаила // Добаев И.П. Указ. соч. Приложение № 8. С. 192-193. ² Там же. С. 162.

108

• ваххабитских и радикально-националистических вооруженных формирований

были разгромлены. ^:

В настоящее время чеченский этносоциум превратился в конгломерат фрагментированных социальных структур, полностью разрушена в результате военных действий и политики режимов Д.Дудаева и А.Масхадова его экономика, социальное и культурное пространство. Сохранение экстремистских и криминальных группировок, выступающих за насильственную сецессию Чечни является основным препятствием для восстановления ЧР и нормализации этнополитических процессов.

109

Выводы

1. Кризис идентичности после распада СССР стимулировал развитие классического типа этнонационализмов у всех народов Северного Кавказа.

2. Радикализм этнонационализмов обострил этнополитические процессы демократизации. Сохранение вертикали власти на федеральном и региональном уровнях позволил в большинстве субъектов РФ на Северном Кавказе нейтрализовать экстремистский сценарий развития этнополитическои ситуации.

3. Распад политической системы ЧИР привел к радикализации этнических движений и насильственным формам реализации сепаратистских проектов.

ПО