Альтернативная интерпретация новейшей экономической истории

131 В развитых странах β росло примерно с 1700 г. до Первой мировой войны. Пикетти считает этот рост — что не вызывает никаких возраже­ний — результатом неизменно высокой отдачи на капитал в условиях его непрерывного накопления и в институциональной среде, которая боль­ше благоприятствовала капиталистам, нежели рабочим.

131 Во Франции, Великобритании, Германии и Японии (для двух последних временные ряды короче) наблюдалась одинаковая динамика соотношения капитала и выпуска. Для США она была характерна в меньшей степени, поскольку это оказалась «молодая» в смысле богатства страна — колонисты должны были начинать все с нуля и не унаследовали никакого богатства от пред­шествующих поколений.

131 Удачно используя литературные примеры из Дж. Остин и О. де Бальзака, Пикетти показывает, что в обществе, богатом капиталом, где отдача на него велика, как в Европе XIX в., часто не было смысла работать, а стоило сосредоточиться на поисках богатой супруги либо изыскании способа унаследовать состояние.

131 Конфликт между блестящей карьерой, путь к которой прокладывается учебой и работой, и гораздо более расточительной жизнью, которую можно было себе позволить, женившись на наследнице состояния, отчетливо и жестко обрисован в разговоре молодого Растиньяка и искушенного в мирских делах Вотрена в романе Бальзака «Отец Горио».

131 Этот конфликт, названный у Пикетти дилеммой Растиньяка (имеет ли смысл усердно трудиться, если можно гораздо больше унаследовать, удачно женившись?), хорошо известен читателям английской и французской литературы XIX в.⁹

131 Правильное решение было столь очевидным, что дилемма Растиньяка в большинстве случаев даже и не рассматривалась как таковая.

131 Ни один из читателей Остин не сомневается, что образова­ние — это приятное занятие, нужное в основном для того, чтобы улучшить брачные перспективы молодых леди и джентльменов (до человеческого капитала тут далеко!), за работу не следует браться никогда (если только герои не сталкиваются с серьезными трудностями), а общественное поло­жение каждого человека измеряется размером получаемой им (в основном им) ежегодной ренты.

131 Или возьмем для примера социальную таблицу П. Кохуна для Англии начала XIX в.: ежегодный доход светских членов палаты лордов, составлявший 8000 фунтов, оценивался в 10 раз выше, чем государственных чиновников, коммерсантов и заводчиков (Milanovic et al., 2007)¹⁰.

⁹ Американская литература лишь немного отставала (в силу различия обстоятельств). Но в «Вашингтонской площади» Г. Джеймса сюжет такой, как и в фильме «Титаник» (Пикетти ссылается на оба произведения). Можно привести почти бесконечное множество таких лите­ратурных примеров, содержащих — и это специфическая черта XIX в. — подробные сведения о денежных доходах. Кстати говоря, Бальзака чрезвычайно ценил Маркс.

¹⁰ Предполагалось, что у пэров больше семьи или больше приживальщиков, поэтому в расчете на душу разница была меньше.

131 Развитые капиталистические экономики, как утверждает Пикетти, движутся по направлению именно к такому — согласно современным воззре­ниям, циклически развивавшемуся — типу общества.

131 Пикетти полагает, что они придут к такой структуре отношений, при которой дилемма Растиньяка вновь станет актуальной.

132 Но почему после Belle Epoque¹¹ в континентальной Европе, Великобритании и Японии (и в меньшей степени — в США) показатель /? так резко упал?

132 Пикетти называет следующие причины: физическое уничтожение капитала в экстраординарный период двух мировых войн и национализации; высокие налоги на наследство и «конфискационные» налоги на доход (из-за необходимости финансировать войну); высокую инфляцию, улучшившую положение должников по отношению к кредиторам; более благоприятную для рабочих политическую атмосферу после Второй мировой войны.

132 Все эти факторы неблагоприятно воздействовали на накопление капитала, снижали β и долю капитала в национальном доходе.

132 Однако это был «золотой век» капитализма, «славное тридцатилетие» (1945 — 1975), как называют этот пе­риод во Франции, или «экономическое чудо» в Германии.

132 Экономики Европы и Японии демонстрировали самый быстрый за всю свою историю рост, а в США темпы роста соответствовали наивысшему уровню производительности из когда-либо достигнутых в этой стране. Европа и Япония почти догнали США по показателю почасовой производительности труда¹², соотношение капитала и выпуска и чистая отдача на капитал были низкими, налоги высокими, функ­циональное распределение сместилось в пользу труда, а личное распределение доходов стало более равномерным¹³.

132 Сегодня мы можем назвать это время «золотым веком», его конец часто оплакивается (как отмечает Пикетти) ныне стареющими детьми бума, которые родились и воспитывались в то время.

132 Но с революциями Тэтчер —Рейгана в начале 1980-х годов золотой век пошел на спад, и капитализм вернулся к форме, которую имел в конце XIX в.¹⁴

¹¹ Термином La Belle Epoque во Франции обычно обозначают период Третьей республики, начиная с подавления Парижской коммуны в 1871 г. идо начала Первой мировой войны. Этот период описывает Дж. М. Кейнс в работе «Экономические последствия мира». Но непонятно, насколько иронически Пикетти использует этот термин.

¹² Согласно последним данным Perm World Table version 8.0, почасовая производи­тельность в США в 2011 г. составляла 55 долл. (в долларах 2005 г. по ППС), а во Франции и Германии — 50 долл.

¹³ Если ранжировать страны в порядке возрастания их ВВП на душу населения, то средние темпы роста с 1950г. на протяжении следующих 60 лет составили: в США — 1,7%, в Великобритании — 2, во Франции — 2,4, в Германии — 3,3, в Японии — 4,6%. Это хресто­матийный пример экономики конвергенции.

¹⁴ Пикетти пишет, что революция Тэтчер—Рейгана была основана на (фактически верной) идее, что влияние США (и в меньшей степени Великобритании) в мире снижается. Но этот факт был неверно истолкован: во всем обвинили непомерно разросшееся государство всеобщего благо­состояния, а не общую догоняющую динамику развития капиталистических экономик Европы, разоренных войной. Иными словами, революция Тэтчер—Рейгана изменила капитализм, но не смогла повысить темпы роста, хотя именно это и заявлялось как ее основная задача.

132 Капитал уже восстанавливался и прежде — как с целью возместить потери, понесенные во время войны, так и с помощью новых инвестиций, но с начала 1980-х годов, со снижением налогов на прибыль и доход (фактор, подробно описанный у Пикетти) и фактической отменой налогов на наследст­во, это восстановление ускорилось; показатель β начал неуклонно возрастать, достигнув к началу XXI в. значений примерно вековой давности.

132 Темпы роста в развитых капиталистических экономиках снизились, поскольку конвергенция закончилась, ухудшилось как функциональное, так и личное распределение: первое изменилось не в пользу рабочих, изменения второго были благоприятными лишь для верхнего 1% населения.

132 Отличается ли эта интерпретация экономической истории от других и как она соотносится с неравенством r > g?

132 Пикетти рассматривает «золотой век» как очень специфический и невоспроизводимый феномен в истории ка-133-питализма.

133 Благодаря конвергенции, капиталистические экономики Европы и Японии росли быстрее, чем если бы они находились на переднем крае технологического развития.

133 Возрастающий темп роста населения способствовал еще большему повышению g (заметим, что g — это суммарный показатель роста населения и подушевого дохода). Более того, институциональные факторы, включая высокие налоги и электоральный вес коммунистических и левых социалистических партий в континентальной Европе, способствовали тому, что r оставалась на низком уровне и, таким образом, впервые в истории капитализма, неравенство r > g было обращено. Все позитивные изменения на протяжении золотого века стали — без преувеличения — следствием обращения этого неравенства.

133 Интерпретация экономической истории капитализма в XX в. у Пикетти коренным образом отличается от истолкования того же периода в других ав­торитетных работах, написанных ведущими экономистами и историками эко­номики.

133 В частности можно назвать «Богатство и бедность народов» Ландеса (Landes, 1999), «Великий побег» Дитона (Deaton, 2013), «Прощай, нищета!» Кларка (Clark, 2007; рус. пер.: Кларк, 2012) и «Почему страны терпят не­удачи» Асемоглу и Робинсона (Acemoglu, Robinson, 2012). Эти авторы весь период после Промышленной революции рассматривают как окончательное освобождение человека от форм непродолжительного и скотского сущест­вования (по Мальтусу).

133 Хорошо известный график, приводимый Кларком на основе данных Мэддисона, лучше всего иллюстрирует сказанное: после тысячелетий стагнации общемировой уровень выпуска после Промышленной революции демонстрирует экспоненциальную динамику, которой, как кажет­ся, нет конца.

133 Когда эликсир экономического роста был создан — будь то человеческий капитал, институты, контроль над болезнями или все, вместе взятое, — остановить рост уже невозможно.

133 Но, по мнению Пикетти, эта беспрецедентная экспоненциальная кривая, хотя и «запущена» Промышленной революцией, Французской и Американской революциями, «поддерживалась в живых» в XX в. механизмами конвергенции, демографическим бумом и — парадоксальным образом — катаклизмами двух мировых войн.

133 Теперь этот этап развития богатых стран заканчивается, а когда в Китае (и, как можно ожидать, в Индии) уровень доходов приблизится к уровню богатых стран, а рост населения замедлится, такой вывод будет верен и для мира в целом.

133 Скорее всего мы перейдем от выпуклой кривой к довольно ровной линии, описывающей едва растущие или даже стагнирующие доходы на душу на­селения.

133 Если другие историки экономики рассматривают XX в. как зарю грядущих новых дней, которые будут еще лучше, то Пикетти считает, что это был «особый период» (el periodo especial) в развитии капитализма, который никогда не повторится, если — и это касается рекомендаций относительно экономической политики — не предпринять нечто радикальное.

133 Действительно, теперь, когда el periodo especial капитализма закончился (в 1980-е годы), дела обстоят иначе. Прежде всего изменилась экономическая политика, особенно в отношении налогообложения прибыли.

133 Демографический переход (низкий уровень прироста населения) теперь характерен для всех европейских стран и — в меньшей степени — для США.

133 Это обусловливает дальнейшее снижение g.

133 Конец конвергенции означает, что темп роста во всех развитых странах будет равен темпу технологическо­го прогресса, составляющему, по мнению Пикетти, 1 — 1,5% в год.

133 Добавим сюда 1% роста населения и получим, что g не может превысить 2,5% в год. Если r — как считает Пикетти — останется на уровне 4—5% в год, то все негативные тенденции XIX в., воплощенные в дилемме Растиньяка, вернутся.

134 Отметим, что долгосрочный рост задается экзогенно — техническим прогрессом и ростом населения. Проблема в том, что этот новый уровень g ни­зок и скорее всего будет ниже уровня отдачи на капитал.

134 Для общества в це­лом пагубны именно распределительные эффекты последней (неравенства r > g): владельцы собственности получают преимущество по отношению к труду, неработающие — по отношению к работающим, принципы равных возможностей и меритократии высмеиваются, а демократия разлагается, по­скольку богатые «покупают» политические меры, которые их устраивают. Пикетти не считает низкие темпы роста причиной трудностей, с которыми столкнулись западные экономики: низкий рост неизбежен при очень вы­соком уровне дохода.

134 Именно высокое соотношение К/Y, «мертвая рука» прошлых поколений (Fisher, 1919) и высокая отдача на капитал разрушают механизмы развитых капиталистических обществ.

134 «Будущее поглощается прошлым» (гл. 16. Р. 571).