Глава 3. 60 лет спустя: демократия и экстремизм в германии

После разгрома фашистской Германии миновала целая эпоха, судьбоносная и поучительная для мирового сообщества. Народы вновь и вновь возвращаются к тем дням торжества и надежды, осмысливая путь, пройденный победителями и побежденными. С высоты XXI века может показаться загадочным, как потерпевшая поражение "недемократическая, авторитарная, ксенофобская нация", принесшая столько горя и страданий людям, трансформируется в нацию, верующую в ценности демократии и отстаивающую идеи культуры мира, толерантности и ненасилия. Проблема и по сей день живая и острая. Оправдались ли надежды и тех, и других на такую трансформацию в минувшие десятилетия усилий и мирового сообщества, и самой германской нации? Было бы самонадеянным ответить безоговорочно утвердительно: слишком сложны и извилисты пройденные пути, слишком глубок кризис самосознания, поразивший значительную часть немецкого народа.

Из понимания глубины этого кризиса исходили державы-победительницы, когда они, подводя черту под итогами Второй мировой войны, ставили задачу "убедить немецкий народ, что он понес тотальное военное поражение и что он не может избежать ответственности за то, что он навлек на себя…" ¹. Это было трудно достижимым. Вопрос заключался в том, способен ли немецкий народ, переживший 12-летнее господство национал-социализма и вовлеченный в совершение чудовищных нацистских преступлений, взять на себя такую ответственность и со временем вступить в семью миролюбивых народов. Тем более что и тогда, и позже такая способность и готовность не были однозначными и для всех достаточно убедительными. Мешала не только горечь поражения. Парализовала гнетущая обстановка поверженной страны, еще вчера зачарованной мифом о "тысячелетнем рейхе": руины Берлина, Гамбурга, Дрездена, Кёльна, развал экономики, крушение "немецкого" образа жизни.

Мрачная картина запустения дополнялась миллионами беженцев, перемещением этнического немецкого населения, проживавшего ранее на отделенных от Германии территориях советской и польской частей Восточной Пруссии, в перешедших к Польше Померании и Силезии, в возвращенной Чехословакии Судетской области, а также в ряде районов Венгрии. Решения о перемещении затронули судьбы 6,5 миллионов немцев. На деле только на территорию западных зон оккупации из трех стран прибыло 12 миллионов переселенцев и беженцев, которых никто не ждал.

И, тем не менее, вспоминал Карл Ясперс в одной из лекций в 1947 году, – несмотря на все потрясения и разрушения, мы по-прежнему живем и думаем так, как будто ничего существенного не произошло.² "Чудовищная потеря сознания поставит нас в безвыходное положение, – говорил Карл Ясперс. Как будто преобладающую часть немцев парализовал "остаточный" синдром тоски и верноподданства повелителям из прошлого, который, действительно, стал фактором, затруднявшим переход к толерантному, нексенофобскому обществу.

В том же 1947 году, когда на сессии Совета министров иностранных дел (СМИД) обсуждался вопрос о политической организации Германии, британский министр Бевин возразил на предложение привлечь к этому немцев: "Германский народ поддержал Гитлера, и поэтому этот вопрос мы не можем опять ставить на решение германского народа". "Очень сомневаюсь в этом", – поддержал госсекретарь США Маршалл.³ Такая позиция мотивировалась тем, что немцы, осуждая варварские методы гитлеризма, "уходят от вопроса об ответственности". Впрочем, это не совсем точно. Например, тот же немецкий философ Карл Ясперс, участвовавший в полемике, еще в 1946 году в Цюрихе выпустил работу "Вопрос вины", в которой писал: "Мы несем политическую ответственность за наш режим, за действия режима, за развязывание войны… за фюреров, которым мы позволили встать во главе нас".⁴

Однако речь шла не только о степени вины и ответственности (политической, моральной, правовой) за национал-социалистское преступное прошлое, а, прежде всего, об ответственности за будущее, трансформацию Германии в демократическое, миролюбивое государство, преодоление имперского сознания, нетерпимости, ксенофобии.

Поражение "третьего рейха" с самого начала послевоенного периода предопределило объем и пределы ответственности за эти преобразования. Берлинское (Потсдамское) соглашение определило направления и инструментарий, выдвинув так называемую концепцию четырех "де" – демилитаризации, денацификации, декартелизации, демократизации. Проблема заключалась в том, чтобы в полной мере, и по букве, и по духу, эти принципы, облеченные в обязывающую международно-правовую форму, были реализованы в ориентациях, правосознании, образе жизни немецкого общества, в многофакторной политике нового германского государства.

Предстояло разрушить основы военного производства, запретить создание крупных промышленных объединений монопольного типа, провести политическую чистку в целях отстранения от власти и политической жизни бывших активистов нацистского режима, провести полный пересмотр учебных программ и перестройку системы воспитания и образования для искоренения идеологии реванша, расовой исключительности и национализма в интересах воспитания будущих поколений немцев в духе мира, идеалов свободы и демократии.

Предусматривалось отменить все законы, которые создали базис для гитлеровского режима или которые установили дискриминацию на основе расы, религии или политических убеждений, удалить с общественных или полуобщественных должностей и ответственных постов в важных частных предприятиях всех членов нацистской партии, которые были больше, чем номинальными участниками ее деятельности и т.д.

Для Германии характерны две основные тенденции по отношению к этим максимам. Одна тенденция, главная, во многом воспринятая значительной частью немецкого народа – к утверждению демократии, толерантности, ненасилия; другая, менее выраженная и общественно признанная, во многом латентная – к восстановлению "немецкой идентичности", политическому и этническому экстремизму, насилию и нетерпимости.

Первая ведет свое начало из гуманистических традиций немецкого народа, получивших возможность развития в результате освобождения от нацистского режима; вторая – от антидемократических элит прошлого, господства нацистов, оставивших трудно преодолимый след в массовом сознании старшего поколения, участников событий, вольно или невольно транслирующих свои представления, укоренившиеся привязанности послевоенным поколениям.

Эта изначальная раздвоенность потрясенного самосознания, углубленная почти полувековым расколом, потерей идентичности "расколотой" нации, стала родовой чертой "полноценного немца" и по-прежнему во многом влияет на судьбы немецкого народа, его общества и государства.